Цена

1. Заявка

Осенью 2055 года в отделе специальных проектов «Милитеха» — том самом, куда сдают идеи, слишком щекотливые или вредные для репутации, чтобы делать их под вывеской, — открыли новую бюджетную строку. Строка называлась «Харон». Внутри неё шла прототипная линия «ОБОЛ».

Заявку писал не злодей. Заявку писал человек, который хотел, чтобы её утвердили, и потому писал скучно.

Обоснование финансирования, выдержка. Осень 2055 г.

«…Текущая себестоимость боевой единицы ограничена не бюджетом, а переносимостью. Мы платим за имплант дважды: первый раз производителю, второй раз — при списании носителя. Списание носителя в 2054 г. составило 61 % совокупных потерь личного состава у подрядчиков сопоставимого профиля. Предлагаемая линия снимает вторую выплату. Ожидаемый эффект — удвоение допустимой нагрузки на единицу при нулевом росте расхода на вооружение. Срок до прикладного образца — двенадцать лет. Рекомендуемый режим — закрытый, с гражданской витриной; прямые каналы разработки непригодны по причинам, изложенным в приложении „репутация“.»

Не «нам нужен солдат покрепче». Нужен потолок.

Киберпсихоз — стена, в которую упирается любая армия мира: в человека можно вложить ровно столько железа, сколько его нервная система согласна считать собой. Конкуренты боролись со стеной снаружи — препаратами, стабилизаторами, отбором. «Харон» зашёл с другого конца: если устойчивость врождённая, её надо не искать по миллиону кандидатов, а закладывать. С младенчества, пока нервная система ещё не решила, что в ней своё, а что чужое. Тот, кто это умеет, продаёт не импланты. Он продаёт вместимость, а рынок вместимости больше рынка оружия.

В журнале линии цель записана одним абзацем, и важно там последнее слово.

Журнал линии, титульный лист.

«Прототип OBOLUS, программа CHARON. Цель: устойчивый двусторонний симбиоз небиологического интеллекта и живой нервной системы носителя; сохранение личности носителя после контакта за Заслоном. Носитель обязан обеспечивать возврат.»

Возврат. Не «выдержать» и не «не сойти с ума» — вернуться и принести то, что видел. Перевозчик ходит туда и обратно, иначе он не перевозчик, а лодка.

Между отделом и детьми стояли два слоя: благотворительный «Ахерон Медикал Траст» с настоящей отчётностью и грамотами на стене — и сеть центров нейромоторного развития, которых по миру сотни и не все работают в рамках закона. Витрина этой линии называлась Центр нейромоторного развития №217. Персонал не знал ничего: тренеры, физиотерапевты и добрая женщина на ресепшене, помнившая всех детей по именам.

Маты цвета мокрого песка, запах резины и хлорки. Дорожка, мячи, лестница, потом тихая комната с креслом, где дают сок из коробочки с трубочкой, а на голову надевают лёгкий обруч, который ничего не делает, просто щёлкает. Гестия любила понедельники: сок и то, что здесь хвалят. Нову больше занимал коридор, где висела карта города с флажками, — к семи годам она знала все районы наизусть, включая те, куда её никогда бы не повезли.

А Фортуну сюда не возили.

Ей было десять, потом одиннадцать, и она оставалась дома, пока мать увозила младших «на спорт». Она спрашивала почему. Мать говорила: «У тебя другая программа». Отец говорил: «Тебе там будет скучно». Десятилетняя Фортуна сделала единственный вывод, который делают в таком возрасте: младших любят больше, а её не берут.

Она носила это в себе тринадцать лет. Правду — что родители десять лет держали её вне реестра и что каждый месяц этого обмана стоил им обоим головы — она узнала в двадцать четыре, из чужой бумаги.

Это и есть жанр всей истории: самые добрые поступки в ней выглядят как обида, а самые страшные — как логистика.

В документах дети линии назывались оболами. Обол-003, обол-015, обол-054. Обол — монета, которую клали покойнику за щёку, чтобы было чем заплатить перевозчику; в бухгалтерии это слово значило то же, что всякая учётная единица. Штука.

У программы не было лица. У неё были бюджет, смета, график и одиннадцать подписей.

2. «Это шум»

Первые пять лет линия шла мягко, и это надо понимать буквально: никакого подвала, никаких ремней. Центр, игры, нагрузки, замеры, первые импланты «по программе развития», ночные диагностические циклы дома. Семья рядом. Врачи в этой сети были хорошие, потому что плохие портят статистику.

К 2061 году отчёты показали не то, чего ждали. Каркас рос по графику. Не освобождалось другое.

Каркасу нужно опорное место. Это не красивость, а конструктивное требование: чтобы человек мог уйти за Заслон и вернуться, ему нужен якорь по эту сторону — то, что тянет его обратно. Программа рассчитывала занять это место собой: долгом, лояльностью, куратором, привычкой, страхом. Место полагалось получить пустым.

Оно было занято.

Из аналитической записки по результатам фазы 1. Ноябрь 2061 г.

«Привязанность субъектов к законным представителям и между собой демонстрирует свойства несущей конструкции. Субъекты систематически превышают расчётное время возврата при отсутствии внешних препятствий к возврату. Наблюдаемое поведение не является отказом от процедуры: субъекты завершают процедуру, но задерживают выход. Это шум.»

Детей сажали в кресло, отправляли туда, куда взрослые нетраннеры ходят с двумя страховками, и смотрели, как быстро они выходят обратно. Дети выходили позже нормы. Не потому, что не могли, и не потому, что им там нравилось.

Потому что дома их ждали. Торопиться было некуда: дом никуда не денется, можно ещё посмотреть.

Ребёнок, у которого уже есть якорь, отказывается быть якорем для того, кто его нанял. В рекомендациях это заняло четыре слова.

«Устранить переменную ожидания.»

Никто не писал «убить родителей». Никому не пришло в голову написать «сделать детей сиротами». Переменная называлась «ожидание». Ожидание — это когда тебя ждут.

И заметьте: ужесточение придумали не потому, что дети оказались плохим материалом. Наоборот, материал оказался слишком хорошим — нормальные дети из нормальной семьи, которые любят мать, отца и друг друга, и эта любовь работала лучше любого корпоративного якоря.

Единственное, что они сделали неправильно, — были счастливы.

3. Протокол

Совет линии собрался 12 декабря 2061 года. Одиннадцать человек, повестка из шести пунктов, из них пять хозяйственных.

Протокол совета линии №217/61-12 от 12.12.2061, выдержка.

«…3.2. Признать, что показатели приживаемости по объектам полного класса (#003) ограничены не технически, а привязанностью: наблюдаемая привязанность к законным представителям и к однопомётным объектам даёт паразитный сигнал, устойчиво занимающий опорное место.

3.3. Утвердить Фазу 2 („Переправа“): устранить переменную ожидания — изъятие опорной привязанности с последующим замещением.

3.4. Порядок изъятия — по типовому регламенту социальной адаптации, с разнесением объектов по несовпадающим средам, не менее трёх различных сред, для сопоставимости.

3.5. Особое мнение Т. Кузнецовой и Э. Кузнецова (научный блок): „Мы возражаем. Пункт 3.3 означает, что изъятие опоры будет проводиться на наших детях и что мы должны присутствовать при изъятии, чтобы оно состоялось. Мы отказываемся подписывать. Просим занести дословно.“ Занесено дословно.

3.6. Возражение к рассмотрению принять, к исполнению не принимать.»

Три вещи делают эту бумагу невыносимой, и ни одна из них не про жестокость.

Слово «однопомётным». Так пишут про животных. Написано это про трёх девочек, которые в тот вечер, пока наверху шло заседание, понарошку спорили, кому достанется верхняя койка в комнате, где койки не было ни одной.

Пункт 3.5. Особое мнение занесли — дословно, как и просили. Никто ничего не прятал и не выносил из зала. Бумагу подшили, и она пролежала двенадцать лет, чтобы её прочла восемнадцатилетняя женщина, которой в момент заседания было пять.

Пункт 3.6. Родителей не уволили, не объявили предателями, не лишили допуска. Возражение приняли к рассмотрению. С точки зрения делопроизводства в этот день не произошло ничего примечательного.

К протоколу приложена служебная записка на полторы страницы. Автор — Т. Кузнецова. Мать не давила на жалость, потому что понимала: жалость здесь не аргумент.

Служебная записка к п. 3.3. Т. Кузнецова. 12.12.2061. Выдержка.

«…2. Опорное место не является пустым контейнером, который можно освободить и заполнить заново. Оно формируется вместе с каркасом и из того же материала. Изъятие привязанности в возрасте 5–11 лет не освободит опорное место, а повредит его стенки.

4. Замещение опоры программой (куратор, режим, долг) в указанном возрасте нерезультативно: опора замещается тем, что оказалось рядом в момент изъятия, а не тем, что назначено регламентом. Предсказать это по анкете невозможно…»

Женщина, которой оставалось жить пятнадцать месяцев, заранее объяснила совету, чем всё кончится. Она была права. Совет счёл это возражением эмоционального характера.

Через одиннадцать дней Тее Кузнецовой сообщили, что её выводят из состава научного блока: «в связи с реорганизацией направления». Оклад сохранили.

И ещё одно, чтобы дальше не возвращаться: в этой истории нет злодея. Есть директор департамента — Мариус Вааст, чья подпись стоит первой на всех четырёх документах и который ни одного из них не читал, потому что по должности подписывает сорок бумаг в день. Есть семь человек научного блока, честно заполнявших графу «побочные эффекты». Есть финансовый контролёр, следивший, чтобы не разворовали. Есть женщина в сером пальто, которая подбирала детям семьи по анкете.

Вааст — не главный враг книги. Вааст — доказательство того, что главного врага нет.

Каждый делал свой кусок, и ни один кусок по отдельности не был преступлением. Дальше будут вещи, от которых очень хочется найти виноватого. Его не будет. Будет смета.

4. Тея и Эмиль

Тея Кузнецова, 2022 года рождения, Гданьск; в Найт-Сити с 2047-го, в отделе с 2048-го. Нейрофизиолог, автор опорной сети — того самого каркаса, ради которого линия и существовала. Невысокая, руки в старых белых ожогах от криоканистр, смеялась беззвучно, только плечи ходили. Курила на балконе, пряча от детей, и была уверена, что дети не знают. Знали все трое.

Эмиль Кузнецов, 2019 года, местный. Инженер полевой логистики: маршруты, контейнеры, «холодные» перевозки чувствительного груза, маячки сопровождения. Большой, медленный, глухой на левое ухо после полигона — в доме все привыкли заходить к нему справа. Делал детям игрушки из бракованных корпусов: обточить, зашкурить, вставить светодиод.

Норт-Оук, дом с садом, три спальни, сервер в техническом шкафу под лестницей, страховка «Траума Тим» на всех пятерых.

И здесь нельзя врать в их пользу. Они не были диссидентами. Они были хорошими сотрудниками.

Тея девять лет строила каркас и знала, на ком он растёт: видела списки, подписывала протоколы замеров, визировала бланки согласия чужих детей, и рука у неё не дрогнула ни разу. Эмиль возил контейнеры и не спрашивал, что внутри, потому что спрашивать было не принято, а за неспрашивание платили хорошо.

Возражать они начали ровно тогда, когда дело дошло до их собственных детей. Не раньше. Ни днём раньше. Если от этого неуютно — так и должно быть.

Настоящего у них было упрямство в мелочах. Они прятали старшую десять лет — с 2050-го по 2061-й Фортуна росла вне реестра, на подложной телеметрии, которую подавал отец: фальшивые суточные срезы, выдуманные ростовые кривые, придуманные отказы от процедур. И всё это в отделе, который славится тем, что заказывает убийство собственных сотрудников, случайно увидевших не тот файл. Десять лет — это примерно три тысячи шестьсот пятьдесят возможностей попасться.

Подделку нашли в феврале 2061-го. Ответом совета был не выговор и не увольнение.

Ответом был номер.

Фортуну внесли в реестр в тот же день, одиннадцати лет от роду, под номером 054 — в старую массовую линию, самую дешёвую из трёх. Её не наказали. Её оприходовали: родителям показали, что сопротивление не отменяет процедуру, а только ухудшает её условия.

Сама Фортуна ничего не поняла. Для неё это выглядело так: в феврале её наконец стали возить «на спорт», как младших, и она целую неделю ходила довольная.

Человеческих поступков у них было два. Первый — записка, подшитая к протоколу. Второй — побег.

Весна и лето 2062-го: Эмиль собирал «холодный» маршрут — контейнер с климат-контролем, кочевой конвой, южная граница, четыре комплекта документов, две запасные точки. Он знал, как вывозят из города вещи, которых не существует. Шанс у них был.

Тея в это время выносила из архива срез данных программы — по частям, месяцами, на чём придётся. Не ради шантажа и не ради прессы. У неё была одна фраза, которую она сказала мужу и которую он повторил дочерям; старшая запомнила её дословно, потому что не поняла.

— Если однажды девочек придётся чинить, чинить будут по этим файлам.

Тринадцатилетняя Фортуна решила, что речь про зубы.

Срез не найден до сих пор. Он либо сгорел в ту ночь, либо лежит в частной точке хранения, адреса которой нет ни в одном акте, либо его забрал тот, кто подписал наряд.

Спросите у Фортуны, кем были её родители, и она ответит одинаково — журналисту, клиенту, сестре:

— Сотрудниками. Они были хорошими сотрудниками.

И сменит тему.

5. Имена

Реестр программы был мифологическим — не из любви к античности, а потому что так завелось с сороковых: кодовые имена брали из словаря по алфавиту, а словарь под рукой оказался соответствующий. Соседние строки звались Лета — забвение, Стикс — река, через которую не возвращаются, и Эреб — мрак.

Имена детям полагалось брать оттуда же: кодовое имя объекта и человеческое имя ребёнка в бумагах линии совпадали, чтобы не плодить таблиц соответствия. Список свободных строк приходил при постановке.

Список приходил матери. Выбирала мать.

Из всего словаря мёртвых — из рек забвения, из мрака, из безвыходности — Тея Кузнецова нашла три самых добрых слова, какие там были.

Гестия — очаг; богиня домашнего огня, единственная из олимпийцев, которая никогда не уходит из дома. Фортуна — удача, та, что вертит колесо. Нова — новая звезда; бонусом — уличный сленг Найт-Сити, где «нова» значит «отпад, класс».

Вот и всё, что мать смогла сделать внутри системы. Не спасти, не вывести, не отказаться. Назвать.

Судя по датам на бланках, выбор занял у неё восемь дней, четыре дня и одиннадцать дней. Дольше всего она выбирала имя старшей — той, которую потом десять лет прятала.

6. Ночь

Возрасты в эту ночь: Фортуне тринадцать, Нове девять, Гестии семь. Семь ей исполнилось два дня назад, 12 марта. В тот же день, 12 марта, был подписан наряд.

Заказ-наряд №4-1174/63-ТО. 12.03.2063.
Вид работ: аварийное техническое обслуживание, внеплановое. Объект: служебное жильё, Норт-Оук, участок 14. Смена: ночная. Особые указания: изъять имущество без повреждений (позиции 1–3 по описи).
Исполнитель: [шифр из шести знаков] Согласовано: [подпись срезана]

Гестия нашла эту бумагу в восемнадцать лет. Она сидела над ней сорок минут и пересчитывала даты, потому что была уверена, что ошиблась. Она не ошиблась: наряд на её родителей подписан в день, когда ей исполнилось семь.

Она никому не сказала. И до сих пор не сказала.

Днём позвонил корпоративный врач и произнёс слова, которые в этом городе знает каждый взрослый и не знает ни один ребёнок:

— Оставайтесь дома, не выходите. К вам выедет медицинская бригада.

Эмиль сбросил вызов, постоял секунду и сказал жене одно слово:

— Сегодня.

У них было часа три, и потратили они их правильно, насколько это было возможно. Эмиль вывел детей на лестницу и распределил, как распределяют груз: Фортуну — вниз, в гараж, к машине, с младшими; Нову — держать Гестию и не отпускать; Гестию — в технический шкаф под лестницей, к серверу, «сиди и не дыши».

Он был хорошим логистом. План был хороший.

Фортуна не ушла в гараж. Она дошла до поворота, услышала, как мать наверху говорит быстро и негромко, и вернулась. Встала в проёме кухни — потому что ей было тринадцать и потому что она была уверена: взрослые её послушают. Она собиралась объяснить, что машина внизу и ехать надо сейчас.

Она до сих пор считает, что если бы дошла до гаража и завела машину, всё вышло бы иначе. Ей двадцать семь. Она считает так до сих пор.

Приехали трое. Постучали — три раза, с паузами, как стучит курьер или сосед, которому нужна соль. Тёмное, без бирок, на рукавах нашивки частной охранной фирмы, которой в городе не существует. Работали быстро и — это важное слово — вежливо. Один сказал:

— Доктор Кузнецова, мы просим вас не усложнять.

Спокойно, по фамилии. Так говорят коллеге, который задерживает совещание.

Эмиля застрелили в прихожей. Двумя, без второго обращения. Тею убили руками.

Четвёртый не входил.

Он стоял в дверном проёме, заслоняя свет с улицы. Выше косяка. Матовый, без лица. От него шёл низкий гул — так гудит лифт, который не останавливается на твоём этаже. Он не сдвинулся ни разу. Он присутствовал, чтобы в доме никто не начал сопротивляться, и это сработало.

Никто не утверждает, что это был Адам Смешер. Ни сёстры, ни аналитик чужой разведки, который через двенадцать лет припишет на полях отчёта два слова и сам же их вычеркнет, ни автор этой книги. Есть силуэт, есть гул, есть строчка в страховом заключении — «повреждения, характерные для полной конверсии тела». Полвека его биографии не документированы никем: по миру ходили слухи о металлическом джаггернауте, и до сих пор неизвестно, был ли это он или кто-то, выдававший себя за него.

Запомните четвёртого в проёме. Он простоит там всю эту книгу.

Детей не тронули. Это не милосердие: в наряде стояло «изъять имущество без повреждений, позиции 1–3». Один из троих отработанно проверил у каждой зрачки и пульс — тремя пальцами под челюсть, как учили, — и сказал в воротник два слова:

«Инвентарь цел.»

Фортуна прочитает эту строчку в чужом документе через двенадцать лет и после этого сутки не будет разговаривать. Ни с кем. Даже с Новой.

Девочек увезли на трёх разных машинах. В этом и был смысл ночи: не в убийстве — убийство было техническим действием, — а в том, что три машины поехали в три стороны.

Три памяти

Три обрывка, которые раньше в этой книге попались вам порознь — у костра в Пустошах, в ночном эфире и в чужом чате заявки, — пора наконец положить рядом. По отдельности каждый объяснялся легко. Вместе они не объясняются никак, и вот почему.

Сложить эту ночь в один рассказ невозможно: у трёх свидетелей три разные ночи, и все три настоящие.

Фортуна, тринадцать. Слова и лица. Двое были без масок — она смотрела на них секунд семь и может нарисовать обоих до сих пор: у одного под левым глазом след от старой рамки импланта, у второго очень короткая шея. Она помнит «мы просим вас не усложнять» и помнит, что сказавший это произнёс «Кузнецова» правильно, с ударением на «о», — так, как в этом городе почти никто не произносит. Ни выстрелов, ни криков она не помнит вовсе. В её версии ночи нет звука выстрела — есть только то, что мать пошла вперёд, а не назад.

Отсюда всё остальное. Она одна помнит убийц как людей, а не как силуэт; ей нужно лицо, чтобы ненавидеть, поэтому её ярость точная, а не слепая. И она всю жизнь входит в помещение первой — в чужой дом, в подъезд, в кафе, в лифт. Всегда. И всю жизнь ждёт, что ей за это скажут спасибо.

Нова, девять. Рука и запах. Она сидела на верхней ступеньке и держала Гестию, как велели. Из всего, что происходило внизу, к ней пришли три вещи: хромированное предплечье, матовая чёрная кисть, разъём чуть выше локтя. И запах горячего металла с озоном — тот самый, который потом будет стоять в любой мастерской.

Звука нет. У неё в тот момент выпал слух, и это не образ: она физически перестала слышать примерно на минуту. Через много лет их рипер назовёт это «избирательной конверсионной глухотой» и не станет лечить, потому что лечить там нечего.

И главное. Мать снизу посмотрела ей в глаза — Нова уверена, что видела это точно, — и не позвала на помощь.

Девятилетний ребёнок сделал вывод, и вывод оказался пожизненным. Десять лет это было правилом. Потом перестало быть правилом и стало физиологией: взрослая Нова не способна попросить о помощи, даже когда очень надо. Это не гордость. Это сломанный механизм.

Гестия, семь. Красный свет и гул. Технический шкаф под лестницей. Аварийная лампа над серверной стойкой, маленькая, красная, моргает раз в две секунды. Гул сервоприводов за стеной. Тепло, пыль. Она сидела, обняв колени, и считала — вслух, шёпотом, как учила мать, потому что мать всегда говорила: пока я считаю, ничего не кончилось.

Она не видела ничего. Ни одного человека, ни одного тела, ни одной секунды. Из всех троих младшая — единственная, у кого об этой ночи нет вообще никакой картинки.

Зато у неё есть сорок шесть секунд сетевого лога. Её учебная дека лежала в шкафу, прижатая к домашнему узлу, и записала всё, что происходило в сети дома, автоматически, потому что так была настроена с завода. Шифр отдела. Она таскает эти сорок шесть секунд четырнадцать лет и не может прочитать.

Когда в 2075-м сёстры впервые попробовали сложить ночь в один рассказ, они поссорились так, что три недели не разговаривали. Фортуна настаивала: убийц было трое, двое без масок, она видела лица. Нова говорила: рука была одна, и она была не человеческая. Гестия не могла подтвердить ни слова ни той, ни другой и потому молчала, а молчание обе приняли за недоверие.

Больше они эту тему втроём не поднимали. Ни разу.

Что записали потом

Рапорт NCPD, участок Норт-Оук. 14.03.2063, 06:20.

«…Проникновение через служебный вход. Двое погибших, мужчина и женщина, установлены. Похищены два терминала и ювелирные изделия. Признаков сопротивления не обнаружено. Несовершеннолетние, проживавшие по адресу, на момент прибытия наряда отсутствовали; переданы в опеку фонда-попечителя. Дело квалифицировано как разбойное нападение с проникновением.»

Опись изъятого в наряде и опись пропавшего в рапорте совпадают по трём позициям из четырёх. Это единственное несоответствие за всю историю линии, которое удалось доказать документально, — и оно не доказывает ничего, кроме того, что кому-то было лень придумать четвёртую позицию.

По полису «Траума Тим» в выплате отказали: «событие классифицировано как корпоративный инцидент». Этой строкой из страхового бланка взрослые и объяснили девятилетней Нове, что случилось с её родителями: была корпоративная война, ваши мама и папа попали под неё, такое бывает. Она носила это объяснение двенадцать лет, с девяти до двадцати одного, потому что взрослые не врут.

Никакой войны не было. Корпорации воюют скрыто и постоянно, и «война» тут не событие, а графа в исключениях договора.

7. Смета

Расселение заняло тринадцать дней: с 17 по 29 марта 2063 года. Хочется написать «девочек раскидало». Это неправда. Их разместили — по регламенту, в соответствии с пунктом 3.4, и каждый шаг размещения оплачен и проведён по бухгалтерии.

Смета «социальной адаптации», 1-е полугодие 2063 г. Позиции 1–3. Выдержка.

Строка	Назначение	Сумма, €⁠$
1.1	Обеспечение среды, поз. 1 (содержание 1 800/мес, 120 мес.; принимающей стороне единовременно 12 000)	228 000
1.2	Обеспечение среды, поз. 2 (содержание 1 800/мес довольствием натуральным, 120 мес.; единовременно 9 000)	225 000
1.3	Обеспечение среды, поз. 3 (содержание 1 800/мес, 120 мес.; перевозка и сопровождение 26 000)	242 000
2.1	Ускоренная процедура опеки, социальная служба	5 000
3.1	Архивная корректировка актов гражданского состояния	40 000
4.1	Технические средства наблюдения, установка и обслуживание	88 700
4.2	Курирование (визиты, 4/год, 3 позиции)	21 600

Строка 3.1 — самая дорогая разовая подпись во всей смете, и сделала она вот что. С 29 марта 2063 года три девочки перестали быть сёстрами. Не в переносном смысле: три отдельных дела, три фамилии, ни одной перекрёстной ссылки, ни одного упоминания родства ни в одной базе города.

Именно поэтому одиннадцать лет спустя младшая будет искать старших взломом, а не запросом. По документам их не существовало друг для друга — запрашивать было нечего.

Строка 4.2 — это женщина в сером пальто. Эстер Вейл, социальный координатор программы размещения: планшет, перчатки, коробка конфет. Приезжала раз в квартал в каждый из трёх домов и ни разу, ни в одном, не прошла дальше порога. Каждой девочке при передаче дала по одинаковой конфете, потому что читала методичку по снижению стресса у перемещаемых детей, а там это рекомендовано.

Она не садистка. Она администратор. Гестия помнит её духи — ваниль с чем-то аптечным — и слово «умница», сказанное ровно тем же тоном, что и в прошлый раз. Нова помнит, что Вейл ни разу не сняла перчатки. Фортуна помнит только подпись: размашистое «E. Vale» на бумаге, которую при ней положили в контейнер.

Три среды

Пункт 3.4 требовал «не менее трёх различных сред, для сопоставимости». Это не «раскидать подальше». Это выборка. Отдельной графой в каждом размещении стоит профиль нагрузки.

Семьи подбирал куратор «обеспечения среды» — человек с анкетой. Анкета сохранилась; в ней двадцать два пункта. Вот три, дословно.

Форма подбора среды размещения, п. 9, 14, 17.

«9. Наличие у кандидатов собственных несовершеннолетних детей: нет / да. Предпочтительно „нет“.

14. Мотив участия в программе: привязанность / финансовый / статусный / иное. Предпочтительно „финансовый“.

17. Оценка способности кандидатов к формированию устойчивой эмоциональной связи с размещаемым: высокая / средняя / низкая. Целевое значение — „низкая“.»

Вся разница между «не повезло с приёмной семьёй» и тем, что было на самом деле, помещается в приписку курсивом: целевое значение — низкая.

Семьи не попались плохие. Семьи отбирали по признаку неспособности привязаться, потому что в этом и состояла процедура: опорное место должно было остаться свободным. Шнур в ящике под столовыми приборами — это строка 1.1. Закрытая ведомость на дозы — строка 1.2. Контейнер с климат-контролем и конвой из двух машин — строка 1.3.

Никто не заказывал жестокость отдельной строкой. Жестокость была следствием строки — надёжным, воспроизводимым и потому пригодным для эксперимента.

И две мелочи, из которых потом вырастет всё.

Первая. «Довольствие натуральное» значит, что приёмному отцу второй позиции платили не деньгами. Ему платили дозами по ведомости. Хэл Броди не был случайным наркоманом, которого не проверили: он был ветераном, списанным с программы боевой химии того же отдела — боевые наркотики второго поколения, дающие эффект без выгорания солдата. У Хэла выгорание всё-таки наступило, через двадцать лет, как у всех, кого никто не считал. Отходы одного цикла программа использовала как среду для другого: в его медкарте стоит тот же трёхбуквенный индекс отдела, что и на бланке согласия, подписанном над восьмидневной Гестией.

Вторая. Корпоративный сектор, дорога, улица — это ровно три способа, которыми Найт-Сити делает из ребёнка взрослого. Других у города нет. Программа ничего не изобрела: она взяла все три сразу, чтобы было с чем сравнивать.

Наблюдение — строка 4.1. За младшей плотнее всего: пост за фальшстеной в соседней пустующей квартире, кабель на крышу к передатчику, фургон-ретранслятор во дворе, алгоритм, читавший её переписку. За средней дёшево: имплант-монитор под лопаткой и «страховая» камера в коридоре. За старшей — имплант-монитор и сопровождение конвоя.

Это стоит сказать прямо, потому что дальше три главы о том, как эти девочки выживали поодиночке.

За каждой из них смотрели. Не «могли бы узнать, если бы захотели», а смотрели — в реальном времени, с записью, с квартальной отчётностью. Всё, что с ними происходило, кто-то видел и заносил в графу.

Ни разу никто не вмешался. Не потому, что были злы. Потому что вмешательство исказило бы данные.

8. Башня

Чартер-Хилл, мегабашня, сорок первый этаж. Эдвин Годдард, средний менеджмент подрядчика «Милитеха», человек с ежеквартальной оценкой эффективности, которую он не проходил восемь лет подряд. Мари Годдард, не работала, вела дом и социальные связи семьи. Профиль нагрузки: «дисциплина/стыд».

Силовой шнур от старого терминала лежал в ящике под столовыми приборами, свёрнутый петлёй. Им били не в ярости — по расписанию: за отметки, за позу, за интонацию. Мари при этом присутствовала и вела счёт вслух, не как мать, а как секретарь.

Запрет в доме был один: об этом не говорят. Не из жестокости — из расчёта. У семьи на попечении был подопечный фонда, фонд платил, а жалоба стоила бы Эдвину повышения, которого он и так не получал.

Тёмная комната

Шнур был их собственной инициативой. Тёмная комната — нет.

У входа в квартиру была гардеробная: два метра на полтора, без окна. Мари вынесла оттуда вещи в первую же зиму, и больше туда ничего не вносили. Замок снаружи, магнитный. Под потолком вентиляционная решётка, из которой тянет холодным. За стеной стояк горячей воды: он стучит, когда на верхних этажах открывают кран, — днём часто, ночью почти никогда.

Свет гасился снаружи. Один щелчок.

Туда её отправляли не за разбитую чашку и не за грубость. Туда её отправляли за контрольные задания. Раз в квартал из фонда приходил пакет — задачи на время, тесты внимания, длинные скучные игры, которые надо было проходить сидя ровно. Порог был плавающий: в один квартал хватало восьмидесяти процентов, в другой не хватало девяноста. После неудачной выдержки задания давали пересдать, и в плохой квартал комната случалась дважды. Первый раз — осенью, через полгода после переезда. Ей было семь.

Шестьдесят один раз за девять лет. Она считала.

От четырёх часов до ночи вместе с утром. Самый долгий раз — девятнадцать часов, ей тринадцать.

Вот что делает в темноте семилетний ребёнок, у которого отняли всё, кроме собственной головы.

Сначала считает. До ста, медленно, с паузой между «тридцать» и «тридцать один» — так считала мать, и это единственная вещь, которую невозможно отобрать, потому что она не предмет.

Потом стучит. Стояк стучал сверху, она отвечала костяшкой по трубе. Один раз, в девять лет, ей показалось, что сверху ответили в её ритм. Скорее всего, не ответили. Её первая в жизни переписка была с домом, и дом не знал, что отвечает.

А в десять она пронесла туда деку и спрятала за отставшей панелью вентиляции, где та и пролежала пять лет. Экрана в темноте всё равно не разглядеть, и работать приходилось на слух и на отклик: соседский узел, лифтовая шина, служебные датчики этажа, камеры в холле. Картинка складывалась не как картинка, а как план: где открыта дверь, где идёт вода, где горит чужой экран, где кто-то не спит.

Так это и вышло. Женщина, которая сегодня видит город целиком и находит в нём человека за восемь секунд, научилась этому в чулане два на полтора, потому что больше там научиться было нечему. Её не учили видеть сеть. У неё просто отняли всё остальное.

И вот здесь — самое неприятное, ради чего эта глава вообще стоит на своём месте.

Тёмная комната не была изобретением Годдардов. Она была оплачена. В смете фонда это строка «одиночная выдержка по итогам контрольных заданий, не менее шести часов», и стоит она во всех трёх сметах — у девочки в башне, у девочки в Санто-Доминго, у девочки, которую везли в пустыню. Измеряли не послушание. Измеряли, держится ли ребёнок, когда у него разом забрали людей, свет, звук и время. Меньше шести часов не имело смысла: за меньшее не успеваешь остаться один по-настоящему.

В квартальных отчётах Эстер Вейл для этого была отдельная графа из трёх колонок: количество, часы, поведение по возвращении.

Выдержка 19 ч. Отклонений нет. Ела. Вернулась к заданиям через 40 мин.
Рекомендовано сократить интервал.

Ей было тринадцать. Она прочитает эту строчку через пять лет, в чужих резервных копиях, и потом полтора часа не сможет завести мотор.

Теперь посмотрите на неё сегодняшнюю.

Она не боится закрытых дверей и тесных помещений — в борту она сидит в железном ящике без иллюминатора и спит там же. Она не боится ночи: она в ней работает. Темнота, которую устроила она сама, ей не мешает вообще — за пультом, на точке, в чужом коридоре она гасит свет первой, раньше всех, и делает это машинально, как другие поправляют манжет.

Она боится щелчка. Того, что свет выключил кто-то другой.

Если при этом есть хоть какой-то звук — вентилятор, дождь по железу, чужой разговор, эфир в ухе, — через минуту отпускает. Если тишина полная, руки начинают мелко дрожать, и она убирает их в карманы или кладёт на клавиши, чтобы не было видно; дыхание становится слишком ровным, на четыре счёта, как будто она кому-то показывает, что дышит; голос не меняется совсем. И она начинает считать вслух.

Об этом знает старшая. Она видела дважды — один раз при двухстах свидетелях в клубе, где вырубило свет вместе с аварийкой, и один раз в служебном тоннеле, где не было ни свидетелей, ни повода шутить. С тех пор у Фортуны в подсумке лежит дешёвый химический фонарь, который надо сломать пополам, чтобы он засветился зелёным. Она ни разу им не воспользовалась, ни разу о нём не сказала и меняет его по сроку годности.

Средняя догадалась наполовину: заметила, что в любой комнате, где работает младшая, обязательно что-то шумит, и решила, что дело в тишине. Её никто не поправляет.

И чтобы не получилось жалости, которой она бы не простила: за все годы работы Гестия не отменила из-за темноты ни одного вылета и ни разу не попросила свет. Она трусит — честно, руками, дыханием, — и идёт. Ночная работа, глухие коридоры, борт без огней, четыре минуты темноты на чужой крыше: она ходит туда каждую неделю добровольно, потому что там она сильнее всех, и потому что однажды это уже было единственным местом, где её не били.

Спасали её четыре вещи, и все четыре были неправильные.

Ночной диагностический шлем. Два раза в неделю ей полагалось спать в нём — процедура программы. Внутри был мягкий голос, сопровождавший её циклы с трёх лет. Он считал вместе с ней. Так же, как мать.

Она не знает, кто у кого научился считать, и это единственная мысль, от которой она до сих пор встаёт и идёт пить воду. Её спасало то, чему она принадлежала.

Сеть. В десять лет она поняла, что там её не бьют. В двенадцать — что там она сильнее всех в этом доме.

Учебная дека с сорока шестью секундами внутри. Она соврала, что потеряла её, и не отдала ни разу.

Крыша. Технический выход на сорок четвёртом, куда не доставали домашние камеры. Там она впервые услышала пиратский эфир — чужие голоса всю ночь, бесплатно, ни одного знакомого. Единственное место в её жизни, где никто не знал, что она есть.

Тео

Ей пятнадцать, ему девятнадцать. Тео Ласк, механик из сервиса на минус-втором, тихий, весёлый, с вечно чёрными ногтями.

В мегабашне два вида детей: те, кто живёт на этажах, и те, кто живёт под ними. Он был из вторых. Мать — Дана Ласк, техник по вентиляции, двадцать лет в шахтах, где воздух идёт через фильтры, которые меняют раз в три года вместо раза в год. Она умерла в 2070-м, тридцати девяти лет, кашляя так, что в коридоре было слышно через дверь. Отца он не знал и не искал.

Отсюда всё остальное. Мальчик, у которого на глазах тело оказалось расходником, хотел тело, которое не отказывает. «Металл под кожей, имплант за имплантом» — это не про красоту и не про силу: он собирался просто не умереть так же. Копил честно, брал дешёвое и бывшее в употреблении, ставил себе сам на служебном терминале мастерской, потому что рипер стоил как три импланта. Чужое чинил бесплатно и брал платой еду — за это его в сервисе и держали, хотя по бумагам он числился учеником третий год подряд.

Он был первым человеком, который её не ударил, и первым, кому она рассказала про шнур в ящике.

Он сказал: «Покажи». Она показала руку. Он посмотрел, помолчал и сказал: «Ладно. Значит, уезжаем».

Они собирались уйти вдвоём. У них был план на четыре месяца вперёд и накоплено две тысячи двести эдди, из которых тысяча восемьсот были его.

Ещё у них была мастерская после смены — единственное место в башне, где никто не проверял, кто там и зачем. Она сидела на верстаке и делала уроки, он разбирал чужие приводы и рассказывал, как устроено всё на свете, включая то, чего не знал. Он звал её «младшая», потому что она и была младшая, и никогда не спрашивал, откуда синяки, если она сама не начинала.

За полгода он изменился.

Сначала бессонница: он стал приходить в три ночи и говорить быстрее обычного. Потом вспышки — не на неё, на вещи: разбил собственный терминал, потому что тот «тормозил». Потом перестал узнавать людей в лицо с первого раза, и это его смешило. Потом руки.

Между «вспышками» и «руками» была осень, о которой она не рассказывала никому, потому что в ней ничего не происходило. Он начинал дрожать — в мастерской, среди ночи, без причины, — и она нашла единственное, что помогало: садилась рядом и считала вслух. До ста, медленно, не трогая его, пока не проходило. Она делала это, потому что так делала её мать, и она даже не знала, что помнит это.

К зиме он считал уже сам. Стоял перед дверью, считал и только потом входил.

Он бил её и плакал после. Каждый раз плакал. Каждый раз обещал. Один раз встал на колени в мастерской, между стеллажами, и сказал, что не помнит, как это началось.

Она терпела и умоляла: «Не бей, не убивай».

В 2072-м его взяли — и взяли живым, что само по себе редкость: киберпсихов обычно расстреливают издалека, потому что так дешевле. Она узнала об этом из городской сводки, стоя в коридоре у чужой двери, и первое, что почувствовала, было облегчение. Ей шестнадцать. Она до сих пор не простила себе этой секунды.

Теперь то, чего она тогда не знала.

Осенью 2071-го Гестия нашла пост наблюдения за фальшстеной в соседней пустующей квартире: кресло, термос, три экрана и журнал. Она никому не сказала и полтора года кормила пост подделкой — система видела прилежную девочку.

В последних числах декабря 2072-го она пролистала журнал назад, до записи, сделанной за неделю до того, как Тео первый раз поднял руку.

«Наведение по объекту сопровождения проведено. Реакция объекта #003 в пределах ожидаемого. Опорное место освобождается по графику.»

Сползание Тео не было болезнью. Его навели — третьей мерой «Переправы», в ранней и грубой версии: подменённая прошивка сервисного терминала, на котором он ставил себе импланты, и сдвиг режимов сна через его же нейросвязку. Восемь месяцев, три правки, ни одного разговора.

Объектом опыта был не Тео. Объектом была она. Программа ломала опору, чтобы посмотреть, держит ли каркас без опоры.

Тео Ласк был оборудованием. В квартальной смете сопровождения он проходит отдельной строкой — «наведение по объекту сопровождения, техническое обеспечение», — и стоил он две тысячи девятьсот эдди.

Она ушла через восемь дней, в январе 2073-го, шестнадцати лет, оставив петлю работать ещё месяц.

По городу ходит слух, что редких киберпсихов, взятых живыми, тихо перепрограммируют и берут в дивизион; слух старый и подтверждённый ровно один раз за полвека. У неё с восемнадцати лет есть доступ к базам, в которых это проверяется за сорок минут. Она умеет заходить туда так, что никто не узнает.

Четыре года она не отправила ни одного запроса. Ни одного.

Себе она объясняет это технически: запрос оставляет след, след — это адрес, адрес — это две сестры. И это даже правда. Настоящая причина короче и её не касается разума: пока не спросила — можно жить в обеих версиях сразу.

«Но для меня ты всё ещё живой» — так она напишет об этом четыре года спустя, в 2076-м, и это единственная строчка, где она позволяет себе договорить.

Запрос она так и не отправила.

Больше о нём в этой части не будет ни слова.

9. Дорога

Её везли отдельно и позже всех — «холодным» маршрутом собственного отца, только теперь по этому маршруту везли её. Контейнер с климат-контролем, сопровождение из двух машин, конечная точка — корпоративная семья в Западном округе. Профиль нагрузки: «дорога».

4 сентября 2063 года конвой перехватили на земле кочевников. В этом не было ничего исключительного: колонна шла без опознавательных знаков, груз был застрахован, а корпорация, у которой на дороге пропадает что-то тайное, в полицию не идёт.

Клан «Ржавый Обод» брал груз, а не ребёнка.

Контейнер вскрыли той же ночью, посреди Пустошей, под фарами. Внутри сидела тринадцатилетняя девочка в свитере не по размеру. Она не плакала и не кричала: она смотрела на них снизу вверх и считала вслух, шёпотом, потому что мать говорила, что пока считаешь — ничего не кончилось.

На внутренней стороне крышки был трафарет: OBOL-054.

Первым делом техник вырезал ей из-под лопатки «корпоративную блоху» — не из милосердия, а потому что корпоративные жучки на стоянке не держат. Он не знал, что вырезает. Сигнал пропал через четыре часа после захвата, и в реестре против позиции 054 появилась отметка «позиция утрачена». В 2065-м розыск прекратили и перевели её в LOW PRIORITY: устаревшая серия, воспроизводима.

Программа потеряла её на одиннадцать лет, и это единственная удача во всей её биографии.

«Ржавый Обод» был маленьким: тридцать восемь взрослых, одиннадцать детей, четыре машины и генератор, который чинили каждую неделю. Вода по норме, еда в очередь, ночью вахта. Кодекс из одной строки, которую Фортуна потом вставит в песню: там верят не клятвам, а тем, кто принёс.

Она пришла, не принеся ничего, и была частью груза. Её звали «Пятьдесят четвёртая» — не из жестокости, а потому что имя на крышке было единственным, что о ней знали, а своё она назвала только через месяц, и ей не поверили.

Шесть лет она это отрабатывала. В тринадцать села за руль, в четырнадцать чинила подвеску, в пятнадцать стояла в вахте наравне со взрослыми, в шестнадцать впервые стреляла по людям. В семнадцать притащила в лагерь на буксире целый топливный прицеп, отбитый у мародёров, — и с того дня стала просто Фортуной.

Её научили водить, чинить, стрелять, делить и ждать. И главному — не бросать. Кочевой кодекс лёг на её дыру ровно и намертво: если у тебя нет своих, ты придумываешь себе своих и умираешь за них.

Весной 2069-го клана не стало.

Их вырезали ночью, по контракту, руками изгоев, которых иногда прикармливают корпорации: те возьмутся за любую работу и стоят дешевле любой другой группы. Быстро, без разговоров, со свидетелями.

Фортуны в лагере не было. Её послали за водой на соседнюю станцию — восемь часов туда и обратно.

Она вернулась к утру и нашла всех.

Ей было девятнадцать. Она обошла лагерь дважды и пересчитала — вслух, потому что иначе сбивалась. Сорок восемь, вместе с детьми. Сорок девятой в этом клане была она. Хоронить одной было нечем и негде; она просидела там до вечера, а потом ушла пешком, забрав канистру, которую принесла.

С тех пор у неё две вещи навсегда: она входит в помещение первой и она не уезжает со стоянки, пока не пересчитает всех вслух.

Кто заказал резню, неизвестно до сих пор. Версий три, и все три одинаково прочные: линия подчищала утерянную позицию перед консервацией; кто-то из соседей платил за территорию; клан в третий раз взял не тот груз. Фортуна выбрала первую и живёт в ней девятый год. Гестия знает, что доказательств нет, и молчит — потому что без этой версии сестра не встанет утром.

Через одиннадцать дней её подобрал Векс — молодой, из соседнего клана, маленького и никому не известного. Он привёз её в лагерь «Сухого Грома» и сказал совету единственное, что могло сработать в этой культуре: «Она принесла себя».

Совет счёл это аргументом.

Четыре года там были её лучшими: работа, руки в масле, чужая семья, которая почти стала своей. Векс любил её вслух и ровно; она не ответила ни разу и ни разу не оттолкнула, и это, как выяснилось, худшее из возможного.

В 2073-м она ушла в город. Не из-за Векса, хотя и из-за него тоже. Из-за простой мысли, пришедшей к ней в двадцать три: она снова живёт как долг. Один раз клан заплатил за неё жизнями. Второй раз платить не должен никто.

В городе она пошла в охрану: сопровождение колонн, потом телохранитель при корпоративном курьере, потом при среднем менеджере, который боялся собственной службы безопасности и имел на то основания. Оплата по тарифу, жильё съёмное, ни одного друга.

Отсюда всё, что она потом напишет. «Город держит меня, как долг без расписки». «Я здесь не по любви — я здесь по нужде». И главная её строка, из которой человек виден целиком: «Здесь каждый второй продаёт тишину, а я охраняю чужую вину».

Она прекрасно понимает, между кем и кем стоит. Она делает это, потому что не умеет иначе стоять между.

10. Дно

Одноэтажный дом в Санто-Доминго, на границе с промзоной, где ночью слышно компрессоры. Хэл Броди, сорок семь лет, два списанных военных протеза предплечий с ободранной синт-кожей. Дениза Броди, сорок три, не била — не смотрела. Профиль нагрузки: «дефицит/угроза».

Оптику Хэлу не поставили: страховка не покрывала, а деньги уходили на другое. Глаза и горло у него остались живые. Это единственная причина, по которой Нова жива.

Первые пять лет он был просто тяжёлым: орал, ломал вещи, спал сутками. Девочка научилась есть быстро, спать в одежде, держать дверь комнаты приоткрытой на два пальца и ставить стакан у порога так, чтобы он гремел, если кто-то войдёт. Все четыре привычки у неё до сих пор.

«Довольствие натуральное» выписывалось на двоих — ветерану и супругу ветерана, по бумаге, чтобы жена не искала на улице то, что муж приносит домой. Дениза села на него за годы до того, как в доме появилась девочка, и просидела четырнадцать лет. Её зависимость была тише: она не орала и не ломала — она не выходила из комнаты.

В июле 2068-го ведомость закрыли.

Это называлось «аудит натурального довольствия» и заняло одну подпись. В том же месяце в коридоре дома появилась «страховая» камера.

Никакого ИИ не понадобилось. Достаточно отнять у человека химию, которой его двадцать лет держали, и включить запись.

Через три недели он перестал спать. Через пять — перестал узнавать Денизу. В квартальном отчёте куратора за июль 2068-го стоит одна строка: «Среда вышла на расчётный уровень».

Ночь 2 августа 2068 года

Ей четырнадцать. Пятнадцать будет только в октябре. Жара, окна открыты, за забором компрессоры.

Хэл сорвался на кухне около полуночи, из-за ерунды. Из-за какой — она не помнит, и это единственный провал в её памяти за всю жизнь. Всё остальное она помнит посекундно.

Первое, что она сделала, — не закричала. Правило «не зови на помощь» действовало уже пять лет.

Она взяла кухонный нож и ударила его в грудь, потому что так бьют в кино. Нож сложился о подкожную броню на торсе — армейский остаток, поставленный ещё по контракту. Это стоило ей левой руки: он перехватил её протезом за предплечье и сломал его в двух местах. Звук она помнит, боль — нет.

Вторым ударом он отбросил её через стол в холодильник. Три ребра, рассечённая бровь, кровь залила левый глаз, и половина кухни исчезла.

Он не добивал. Он стоял и смотрел — потому что в сорвавшемся человеке ещё оставался человек, который не понимал, что происходит.

Она встала. Первый раз.

Он ударил ещё — ногой, в живот, и она проехала по полу до стены под окном. Там лежала отломанная ножка кухонного табурета: стальная трубка с резьбой на конце, которую он сам оторвал две недели назад, когда искал что-то в доме. Она взяла её в правую, потому что левая не работала.

Он наклонился над ней, чтобы поднять за волосы.

Глаза и горло у него были живые.

Она била снизу вверх, в горло, под челюсть. Семь раз, пока трубка не перестала входить. Дважды попала в левый глаз.

Он отшвырнул её в последний раз — это и был критический удар: она влетела спиной в стену, ударилась затылком, и на несколько секунд мир выключился.

Он счёл её мёртвой. Это ключ ко всей сцене: не «победила», а не добили. Он сел на пол посреди кухни, потому что горло заливало, и попытался зажать его протезами, которые не гнулись как надо.

Она встала второй раз.

И вот здесь впервые сработало то, чего она про себя не знала: тело, которому положено было потерять сознание от кровопотери и удара затылком, — не потеряло. Ни тогда, ни потом. Она об этом не задумалась. Она подумала только, что он сидит и что это удобно.

Она добила его той же трубкой. Это заняло около минуты.

Дениза не вышла. Она лежала в спальне, слышала всё от начала до конца и не встала. Вторая взрослая женщина за шесть лет, которая посмотрела и не позвала на помощь. После этого правило у Новы перестало быть правилом.

Она умылась на кухне — холодной водой, потому что горячей в доме не было с весны, — забрала из куртки Хэла двести сорок эдди и вышла из дома в четыре утра. С собой не взяла ничего. У неё и сегодня нет ни одной вещи из того дома.

«Из боли в силу, из тьмы в свет, я встаю, хоть шансов нет» — это не поэтический образ. Это протокол.

И ещё одна бумага

Камера в коридоре работала.

Квартальный отчёт куратора, 3-й квартал 2068 г. Позиция 2. Выдержка.

«02.08. Инцидент в среде размещения. Держатель среды утратил функциональность (летально, средствами объекта). Объект #015 сохранил функциональность, покинул адрес самостоятельно. Повреждения: предплечье, рёбра, голова; самостоятельная эвакуация без медицинской помощи — подтверждает профиль линии II. Среда исчерпана. Розыск объекта: наблюдение по возможности, изъятие нецелесообразно до стабилизации ситуации по адресу.»

Обратите внимание на слово «подтверждает». Кто-то смотрел запись до конца и остался доволен: гипотеза подтвердилась, тело держит нагрузку, за которой обычное тело сдаётся.

На полях этого отчёта, на бумажном экземпляре, чужой рукой приписано — не для отчётности, просто приписано:

«ей четырнадцать»

Кто это написал, неизвестно. Что этот человек сделал дальше — тоже. Судя по тому, что отчёт ушёл наверх в исходном виде, ничего.

Дальше

2069–2070. Улица. Помойки, кражи еды, ночёвки в трубах ливнёвки, три зимы подряд. Тогда же она заметила за собой, что не боится так, как боятся остальные. Это пугало её сильнее голода.

2070. Её заманили обещанием работы и продали в притон брейнданса — обычная в этом городе цепочка. Ей шестнадцать. Она перебила притон и ушла с их деньгами. Это был не подвиг, а второй раз, когда она поняла: между «вещь» и «человек» расстояние ровно в один удар, и она умеет его пройти.

Август 2071-го. За «имуществом #015» пришли профессионалы — четверо, с протоколами ликвидации при захвате. Ей было семнадцать. Она не вернулась к ним в руки и не оставила никого, кто мог бы доложить. После этого в деле появилась строка «носитель вне контроля, ликвидация нецелесообразна, наблюдение по возможности», и наблюдение за ней сняли окончательно.

Она до сих пор не знает, чьи это были люди. Она даже не знает, что они пришли за ней не как за человеком.

2071–2073. Мелкая банда без громкого имени, первые деньги, первый рипердок, первый сандевистан. Потом наёмная работа: сначала дешёвая и мокрая, потом дорогая, потом репутация женщины, которая сначала договаривается. Из всех трёх сестёр на этот путь встала только она.

2073. Она подняла пиратский узел — не ради денег и не ради славы. Ей нужна была частота, где можно говорить и где никто не отвечает. Двухчасовые ночные эфиры без слов: музыка и один голос, который иногда в паузах считает вслух.

Именно на этот счёт летом 2074 года и наткнулась её младшая сестра.

Каждое второе августа Нова уезжает одна и на сутки пропадает. Никто не спрашивает куда. Вечером того же дня она всегда выходит в эфир.

DJ Nova FM, ночной эфир, 2 августа 2077 г. Расшифровка, фрагмент.

«…Сегодня без гостей и без заявок, ставлю что хочу.
Один вопрос всё-таки пришёл, отвечу и закрою тему. Нет, второго августа у меня ничего не случилось.
Обычный день. Просто длинный.
Дальше час без слов.»

11. Год, когда она искала

Весь 2073-й Гестия пряталась сама: Кабуки, сквоты, чужие деки, три переезда за зиму. Её находили трижды, и она не понимала как, пока не поняла: маячок. Отцовской конструкции, поставленный ей в четыре года под ключицу, «пассивный контур сопровождения».

Зимой 2073/74 она упала на Урмленд-стрит, в двух шагах от лавки с гадальными картами, и Мисти Ольшевски завела её внутрь, не спросив имени. Девять дней Гестия жила на полу подсобки. На третий день пришёл Виктор Вектор, вынул маячок из-под ключицы, положил его на салфетку и сказал:

— Я такие видел. На собаках.

Он не задал ни одного вопроса и не взял денег, которых у неё всё равно не было. Мисти один раз разложила ей карты — выпали «Башня» и «Колесо Фортуны». Гестия не поверила ни единому слову и потом одиннадцать раз пересчитывала этот расклад в голове.

Уходя, она не назвала имени. Она назвала букву. «Г.» С тех пор так и подписывается.

Летом 2074-го, в восемнадцать лет, она вскрыла архив.

Она не ломала отдел — это невозможно и не нужно. Она пошла снизу: «Ахерон Медикал Траст» был жив как юрлицо и сдавал отчётность. По отчётности нашлась дешёвая фирма-подрядчик, которая в 2070-м оцифровывала архив линии за копейки. Её резервные копии лежали на месте, потому что их никто не удалял: удалять — это работа, а работа стоит денег.

Внутри было всё: дела, номера, смета целиком, протокол от 12 декабря 2061 года со всеми шестью пунктами.

И обрезанные поля.

Чтобы уложиться в смету, подрядчик сканировал страницы по внутренней рамке и срезал подписной блок. Одиннадцать фамилий, ради которых всё, стоили на этом свете шесть десятых цента за страницу.

Вот причина, по которой месть Триады не двигается с места. Не заговор. Не гений корпоративной безопасности. Жадность подрядчика.

А ещё в этих делах было то, ради чего всё: два других номера и две живые отметки.

Нова — по считалке, август 2074

Она слушала пиратские частоты не ради сестры. Ей нужно было понять, кто в городе умеет держать узел так, что его не берут, — это была работа.

На одном из ночных эфиров без слов, между треками, женский голос начал считать. Ровно, медленно, до ста.

Она узнала ритм за четыре секунды. Ту же паузу между «тридцать» и «тридцать один», которую делала мать.

Дальше была техника: трафик, ретрансляторы, нежилой узел в Санто-Доминго, сутки ожидания и лицо в камере подъезда, совпавшее с детским по трём точкам из семи. Три дня она проверяла совпадение и всё равно не верила — пока не услышала счёт второй раз.

Фортуна — по бумагам, сентябрь 2074

Тут не было ни голоса, ни лица: только отметка «позиция утрачена 04.09.63, район перехвата» и служебное описание груза.

Она подняла старые заявки на страховое возмещение по конвою, вышла на маршрут, по маршруту — на кланы, работавшие в том квадрате, и упёрлась в то, что одного из них больше нет с весны 2069-го. Дальше пошла по выжившим: два имени в базах ремонтных станций, одно — в накладных на топливо. Через «Сухой Гром» нашёлся Векс, а через Векса — рыжая женщина, которая работает в городе охраной и не берёт заказы на сопровождение детей.

Гестия не стала писать ей в Сеть. Она приехала и встала напротив.

12. Стол на троих

Осень 2074-го. Нежилой этаж над мастерской в Санто-Доминго, который Нова держала под узел. Стол, три стула. Четвёртый не поставили — не из символизма, просто не было четвёртого.

Фортуна вошла первой и не села. Нова сидела и не встала. Гестия положила на стол три распечатки — три дела, три номера — и сказала одну фразу:

— Я не прошу верить. Я прошу прочитать.

Читали сорок минут.

Первой заговорила Фортуна, и сказала она не то, чего ждёшь от человека, который только что узнал, как и почему убили его родителей.

— Тут написано, что я низкий приоритет.

Двадцать четыре года, и первое, что человек выдёргивает из бумаги про уничтожение своей семьи, — строчку о том, что он ничего не стоил.

Нова в тот вечер почти ничего не сказала. Она задала два вопроса. Первый: «Кто подписал». Второй: «Сколько их всего».

На второй Гестия ответила честно и потому длинно: одиннадцать подписей, из них разобрано девять; и не меньше семидесяти двух детей по трём линиям, из которых известны трое — вот эти трое, за столом.

Нова кивнула так, как кивают, принимая объём работы.

Ссора случилась на третий день, когда попробовали сложить ту ночь в один рассказ. Разошлись на три недели. Вернулись сами, поодиночке, в течение одного дня — и больше не расходились ни разу.

14 марта 2075 года

Двенадцать лет день в день. Крыша над той же мастерской, около четырёх утра — в то самое время, в которое Нова когда-то вышла из дома Броди.

Порезали ладони. Не по обряду: просто ни одна не знала, как ещё делается такое, а сделать что-то было надо. Кровь смешали на ржавой трубе ограждения. Никаких слов о вечности.

Три правила, произнесённые вслух по очереди, каждой своё.

Никогда больше порознь. Это сказала младшая.

Не трогать тех, кто не выбирал войну. Это сказала старшая, и это не мораль, а кочевой кодекс — единственная вещь, которую ей дали взамен семьи и которую она вынесла из Пустошей целой.

Найти всех, кто подписал. Это сказала средняя. Не как клятву мести — как задачу: «Найти. Дальше разберёмся».

В тот же день, около полудня, Гестия выпустила утечку — ту самую, с девятью вымарками, которую вы читали раньше в этой книге. Отчёт был настоящий и чужой. Девять вымарок были её рукой. Дата была годовщиной.

Строку «LOW PRIORITY» напротив имени старшей сестры она не поменяла, хотя могла: она правила документ девять раз и девять раз обошла эту строчку.

Фортуна это знает. Они об этом не говорили ни разу, и это самое взрослое молчание в семье.

13. Что значат номера

Теперь можно объяснить цифры, которые вы видели в чужих бумагах и которые не складывались ни во что.

Номер — это не ребёнок, не возраст и не очередь. Это номер заявки внутри своей линии. «Харон» не создал три темы, он свёл их под один бюджет: старую массовую линию носителя, линию выживаемости и молодую линию каркаса. Переписывать три архива было дороже, чем жить с разнобоем, поэтому каждая линия сохранила свою нумерацию.

#054. Пятьдесят четвёртая заявка самой дешёвой линии. До неё было пятьдесят три. Зачислена в феврале 2061 года, в одиннадцать лет, — как ответ совета на десять лет родительского сопротивления.

Отсюда и девяносто тысяч в распоряжении по списанной позиции. Воспроизводимое не выкупают. Его утилизируют.

У города для Фортуны числа нет. Число есть только у тех, кто её сделал, — девяносто тысяч.

Она посчитала это сама, в первый же вечер, на обороте чека: девяносто тысяч — подержанная машина, четыре месяца чужой аренды в Норт-Оуке или сто восемьдесят их собственных вылетов. Больше к этой арифметике она не возвращалась. Объяснять ей, что «воспроизводима» написано про линию, а не про неё, бесполезно. Это не логика. Это рана.

И вот здесь нужно рассказать, откуда в полицейской базе Найт-Сити взялись минус тринадцать эдди, которые весь город второй год считает лучшей шуткой десятилетия.

Стереть распоряжение по списанной позиции нельзя: оно лежит в чужом закрытом реестре, куда нет входа даже у неё. Младшая пробовала дважды. На третий раз она пришла к старшей и сказала, что сделает другое: раз нельзя убрать настоящее число, она уберёт все остальные. Ни один сканер в этом городе больше не назовёт про Фортуну никакой цены — только чушь.

Сделала она это не другой цифрой, а поломкой. В графу награды встало то, чего в ней не бывает, и графа перестала работать: не считает, не платит, не собирает заявку. Никто никому ничего не должен — просто у полиции про этих трёх женщин больше нет ни одной действующей суммы.

Старшая подумала и попросила одно. Пусть её цифра будет самой маленькой из трёх и несчастливой. «Раз меня зовут Удачей».

Так и стоит: минус тринадцать. Единственное число про старшую сестру Кузнецову, которое выбрала она сама.

В конце лета 2077-го, в очереди за лапшой на Республиканской, мальчишка лет двенадцати навёл на неё дешёвую оптику — только что купленную, с полицейской базой, — прочитал строку и заорал на всю улицу от восторга:

— Минус тринадцать! Вы дешевле лапши!

Сказал с гордостью, как говорят про рекорд своей команды, — в этом квартале «минус тринадцать» уже полгода носили на футболках. Она засмеялась вместе с ним, отдала ему свою порцию и сказала, что тринадцать выбирала сама и дорого за это не берёт. Мальчишка не понял. Сёстрам она эту историю пересказала в тот же вечер, и это был единственный раз за два года, когда разговор о её цене обошёлся без молчания.

А потом, ночью, сказала младшей то, что не говорят при третьей:

— Ты ведь понимаешь, что от девяноста тысяч это меня не избавляет.

— Понимаю, — ответила та. — Зато теперь у них про тебя ни одной цифры, которую можно произнести вслух.

#015. Пятнадцатая заявка линии выживаемости, 2058 год, пять лет. Ген уникален, а в тканях он есть даже у мёртвой — отсюда формулировка наряда «живой или в холоде».

#003. Третья заявка линии каркаса. Три заявки на всю программу. Зачислена 20 марта 2056 года, на восьмой день жизни.

Вот строка из отчёта куратора, которая бьёт сильнее любой таблицы:

«Постановка на восьмой день — единственный случай в линии, когда согласие законного представителя получено до того, как объект начал что-либо чувствовать.»

У младшей третий номер, потому что таких, как она, в программе было всего трое. Её сделали не в очередь, а в исключение: самая дорогая линия, самое раннее вмешательство, единственная удача. Всё, чем она сегодня хороша, — оттуда.

И там же ответ на вопрос, который она себе не задаёт вслух. Кто-то из двоих подписал согласие на восьмидневную дочь. Бланк сохранился. Подпись читается.

Гестия знает, чья.

Из этой же арифметики растёт самое холодное место всей истории. Линии считались порознь — значит, складывать надо порознь: линия I дошла минимум до пятидесяти четырёх, линия II — минимум до пятнадцати, линия III — ровно до трёх.

Детей было не меньше семидесяти двух.

Известны трое. Про остальных шестьдесят девять не известно ничего.

Уцелел один перечень, и он от самой дешёвой линии: пятьдесят четыре строки, и в пятьдесят четвёртой стоит её собственная сестра. Против остальных пятидесяти трёх — отметки статуса из двух символов. Не «жив», не «умер». Служебный код. Она гоняет его через словари четвёртый год и не находит.

Триада — не отряд. Триада — уцелевшая часть кладбища.

Есть ещё одна деталь, о которой в городе знают ровно три человека. На станции, которую слушает половина Найт-Сити, в 03:41 каждую ночь идёт короткая помеха. Диджей её никогда не комментирует, потому что это не помеха, а сигнал: формат записи, который узнает только тот, кто сам стоял в чужом реестре.

Пока никто не ответил.

14. Почему их не берёт

В 2074-м Гестия несколько раз лежала в кресле у Виктора Вектора — без фамилии, в капюшоне, «плачу вперёд». Других двух он не видел никогда. Вслух он не сказал ничего, а для себя записал одну строку и никому её не показал:

Я не понимаю, почему вы до сих пор люди.

Теперь можно ответить.

Каркас — это не имплант и не препарат. Это способ вырастить нервную систему так, чтобы чужое железо и чужой код воспринимались мозгом как «я», а не как вторжение. Ставится он, только пока нервная система растёт, и ему нужно опорное место. Чем позже поставлен, тем меньше полнота.

Гестия — полный каркас, восемь дней. Единственная удача линии. Она носит столько железа, сколько не носит ни один нетраннер её веса, и не диссоциирует, потому что у неё нет границы «своё/чужое» там, где она есть у всех.

Цена другая и хуже. В её памяти есть дыры ровно там, где её правили. Она это знает и живёт с этим буднично: не помнит вкуса кофе — знает, что кофе есть, и всё; не помнит, как звали собаку соседей, которой боялась; не помнит лица отца — только то, что к нему заходили справа. И второе: в её голове есть тихий сосед — не голос и не личность, а присутствие, которое включается при глубоких погружениях и умеет считать вместе с ней. Она называет его «сосед», потому что назвать точнее — значит признать.

Фортуна — каркас ставить было поздно, ей было одиннадцать. Её сделали иначе: берсерк как внешний клапан. То, что у других копится и однажды прорывается киберпсихозом, у неё сбрасывается яростью — регулярно, полностью и наружу. Психоз её почти не берёт именно поэтому. Это не подарок. Это сток.

Цена: после сброса приходят чёрные провалы — от сорока минут до девяти часов, из которых она не помнит ничего и просыпается там, где её положили. Её настоящий страх — не умереть. Её страх — однажды не остановиться в нужную секунду и увидеть, кто перед ней, когда уже поздно. Она никогда не говорит об этом вслух и всегда садится в борту так, чтобы между ней и сёстрами был проход.

Нова — каркас частичный. Каркас пробовали ставить не только третьей линии: базовую версию клали всем, кого успевали взять достаточно рано, — просто полной она вышла один раз из трёх. Нову зачислили в пять лет, и у неё каркас закрылся не до конца: опорное место осталось наполовину пустым. Зато тело без пределов — ATROPOS-III держит перегрев, перегрузку, разгон и кровопотерю там, где обычное тело сдаётся. Сандевистан она гоняет в режимах, от которых у рипердока лезут брови.

И вот здесь — узел, ради которого написана вся эта глава.

Психоз касается только её.

Не потому, что она слабее. Потому что ей нечем гасить откат. Страх у неё сдвинут вниз ещё в пробирке, а страх, как ни смешно, и есть штатный тормоз: то, что у остальных уходит в ужас, у неё уходит в пустоту на месте страха. Та самая пустота, из-за которой чужая разведка написала в её карточке «подозрение на психопатию».

Поэтому — и это стоит понимать правильно — Нова сознательно носит мало имплантов. Меньше, чем любая из сестёр. Это не бедность и не скромность, это расчёт человека, который единственный из троих знает, что у него есть предел.

Осенью 2075-го Гестия положила перед ней распечатку: почему клинки богомола её модели сняли с производства и три недели её собственных метрик дрейфа. Ни одного слова вслух. Нова прочитала, легла к своему риперу на следующий день и вернулась без клинков. Сёстрам сказала: «Мешали в рукав».

Это был первый раз, когда она признала за собой линию, и последний, когда признала вслух.

Сёстры следят за ней постоянно — аккуратно, унизительно и не таясь настолько, чтобы она не видела. Гестия держит три метрики: задержку реакции на неожиданный звук, частоту морганий и разброс тайминга в эфире. Последнее — лучшее: голос в прямом эфире врать не умеет. Фортуна делает то же самое руками: если Нова два дня не ест, перед ней ставят тарелку и садятся напротив, пока не съест. Это выглядит как забота и является измерением.

И есть уговор, произнесённый один раз в 2076-м и больше не повторявшийся: если Гестия скажет слово «стоп» — Нова выключает сандевистан немедленно, без вопросов, даже посреди боя. Слово использовано дважды. Оба раза Нова остановилась.

И главное

Инженеры знали, что каркасу нужен якорь. Они специально освобождали опорное место, чтобы занять его тем, чем нужно корпорации: программой, долгом, лояльностью, страхом.

Они не предусмотрели одного.

Опорным местом у всех трёх оказались друг друга.

Медицинское объяснение здесь совпадает с эмоциональным до буквы, и именно поэтому его неприятно произносить вслух: пока они вместе, психоз не берёт. Если якорь рвётся — рвётся всё.

Это не метафора про сильных женщин. Это инженерное свойство конструкции, которую собрали из трёх детей и которая держится ровно до тех пор, пока все три части находятся в поле связи.

Тея Кузнецова написала об этом в служебной записке за пятнадцать месяцев до своей смерти, пункт четвёртый: опора замещается тем, что оказалось рядом в момент изъятия.

Рядом оказались они сами.

14А. Тридцатое ноября

Начнём с бумаги. Таких в этом городе пишут по сотне в сутки, и ни одну из них никто не дочитывает.

СВОДКА ПРОИСШЕСТВИЙ. УЧАСТОК ХЕЙВУД-ЮГ. 12.12.2076
2-я Хейвудская, 1140, третий этаж. Пять тел. Признаков проникновения нет. Признаков ограбления нет.
Изъято: 0.
Предварительно — разборка между группировками. Передано в отдел по организованной преступности. Приостановлено 21.01.2077 за отсутствием фигурантов.

Четыре строки. Столько же, сколько в этом городе пишут про перевёрнутый мусоровоз.

Теперь о том, что было за двенадцать дней до этой сводки.

«За всех троих. За одну — ноль»

В марте 2076-го восьмой в списке подписей выставил частный контракт: четыреста тысяч за трёх сестёр, мёртвыми. Цены за одну в этом контракте нет. Не «меньше», не «по договорённости» — ноль.

Так пишут не из жадности. Так пишут, когда точно знают, что покупают:

Взять одну — значит получить двух.

Оставшиеся не уедут, не залягут и не придут торговаться. Они придут. Человек, который восемь месяцев смотрел, что происходит с теми, кто задевает одну из трёх, изложил это на своём языке — языке смет: платим за полный комплект; частичное исполнение приравнивается к невыполнению. Исполнитель читает эту строчку иначе, но понимает так же: не начинай, если не можешь закончить за одну ночь.

И вот что из этого вышло — ровно обратное замыслу.

Восемьдесят процентов времени сёстры физически порознь. Старшую можно было взять на заправке. Среднюю — у пульта. Младшую — на её собственной лестнице. Но за одну не платили ничего, а за одну и двух оставшихся не платили тем более. Условие, написанное ради надёжности, восемь месяцев держало их в живых: оно вычеркнуло самый простой способ их убить.

Оставался ровно один. Все три в одной точке, и ни одного выхода.

Контора

Их брали не бандиты. Их брала служба.

«Кастодиан Рекавери, Лимитед». Уэллспрингс, третий этаж над страховым агентством. Лицензия на возврат имущества — в этом городе таких контор десятки: они забирают невыплаченные импланты, угоняют обратно машины, привозят должников по контракту. Четырнадцать человек в ведомости: девять полевых, пятеро в конторе. Поручитель — страховая компания; без поручительства лицензию не продлят.

Владелец, пятьдесят один год, бывший страховой следователь. Заказчика он не видел ни разу: контракт пришёл через посредника, деньги — двумя переводами. Предмет договора он записал своими словами, и эта строчка сохранилась:

«Возврат трёх единиц имущества, находящихся во владении третьих лиц. Состояние на усмотрение исполнителя.»

Разница между бандой и конторой не в людях и не в оружии. Банда берёт контракт и шумит. Контора берёт контракт и подаёт заявку: оцепление, ограничение движения, аренда площадки, наряд на изъятие. В ту ночь полиция знала, что на терминале работает лицензированная группа, и патруль обходил квартал по бумаге — законно, аккуратно, никому не мешая.

Как это покупается

У сестёр есть порядок приёма заказа. Ключ, перевод, координаты, проверка, выход. Контора не сломала ни одной ступени. Она их купила.

Ключ. Одноразовый, второй раз не работает, — значит, нужно два. Первый купили в октябре, под настоящий скучный заказ: проводить бухгалтера с наличными четыре квартала. Заказ прошёл идеально и был осмотром. Замерили подход, время реакции, строй, кто где стоит. Второй ключ выписали новому клиенту в ноябре.

Перевод. Тридцать четыре тысячи пришли за шесть часов до координат. Деньги настоящие, счёт чистый.

Координаты. Холодильный терминал бывшего пищевого оптовика, Ранчо Коронадо, ворота четыре. Окно сорок минут — узкое, как у настоящей медицинской перевозки.

Проверка. Семьдесят одна секунда. Клиент — медицинский перевозчик тридцати восьми лет с действующей лицензией; лицензию купили вместе с ним, и сам он знал только то, что везёт груз и что охрану оплачивает заказчик. Патруля в радиусе нет. Детей нет. Чисто.

Груз. Женщина на аппарате жизнеобеспечения. Донорская перевозка, окно сорок минут.

Наживку собирали под старшую. Людей, которые везут кого-то живого, Триада берёт охотнее всех — и в этом городе это знают все, кто хоть раз читал их условия.

Младшая проверила всё, кроме одного. Внутри холодильного терминала нет сети. Камеры экранированы, контуры глухие, шторы на местном управлении. В её колонке это стояло плюсом: место, где никто не подслушает и никто не наведётся.

Её собственная формулировка, единственная, которую она произнесла вслух за два года:

— Я приняла глухое место за тихое.

Ночь

23:40. Перевозчик открывает борт фургона. Каталка, аппарат, женщина под простынёй. Женщина настоящая, её взяли из хосписа за плату «за перевод», и она умирает в 23:58 от того, от чего умирала третий месяц. В неё не выстрелил никто. Это единственная смерть той ночи, которую Триада не записала никому, включая себя.

23:52. Старшая входит первой, как всегда. Перевозчик отходит и садится на корточки — единственное, что ему велели. Ворота четыре идут вниз. Противопожарная штора, девять секунд хода, местное управление. Одновременно вторые и третьи.

Стены сомкнулись.

Освещение переключается на аварийное. Оно красное — в холодильниках оно такое по норме, и это первое, что видит человек, поняв, что вышел не туда.

23:52. Первый залп сверху, с галереи. Тепловизоры, минус восемнадцать, три тёплых пятна в пустом холоде. Тепловизор в холодильнике не ошибается: в этом и был весь расчёт. Перевозчика убивают в первом же залпе — живой свидетель дороже мёртвой наживки.

Старшая. Лента на триста, короб за спиной, три сменных ствола. В камере минус восемнадцать и железо кругом, рикошет с потолка бьёт хуже прямого. Она сжигает два ствола из трёх и меняет их руками, которые уже не чувствуют металла. Лента идёт по её спине; когда ей пробивает лопатку, подачу заклинивает кровью.

Средняя. Она не против толпы, она внутри неё — вплотную, там, где дробовик своих кладёт своих. Из девятнадцати человек шестерых в ту ночь убили их же товарищи.

Младшая. У неё нет сети. У неё есть моноструна, дека, которой две недели, и меньше брони, чем у обеих сестёр вместе: она всю жизнь работает оттуда, где не стреляют.

Ручной сброс на воротах два — рычаг на стене; по закону такие рычаги есть везде, и подрядчик знал это, и поэтому на рычаг навесили цепь. До рычага восемь метров открытого пола.

Эти восемь метров прошла она.

Не средняя, которая быстрее. Не старшая, которая выдержала бы. Пошла та, про которую в чужом отчёте написано слово «трусость», — потому что цепь режет моноструна, а моноструна одна и у неё.

Цепь она перерезала. На обратных четырёх метрах в неё попали: две дробины под ключицу, одна навылет через левое предплечье. Она упала в двух шагах от рычага.

Дальше — то, что видит человек, лежащий лицом вверх при минус восемнадцати.

Экран деки краснеет. За всю жизнь прибора он краснеет один раз: когда потерян контур охлаждения и дека начинает убивать носителя. Диагностика пишет «критический отказ контура». Импланты один за другим уходят в отказ по температуре, потому что у человека, потерявшего два литра крови в холодильнике, больше нет температуры, которую можно держать.

Она читает это, пока может читать.

00:11. Старшая поднимает ворота два руками и держит их плечом. Средняя вытаскивает младшую. Старшая выходит последней, и штора идёт по её наплечной пластине. Пластина треснула. Её не выбросили: она лежит на полке в ангаре, и про неё никто ничего не спрашивает.

00:14. Отход пешком и на чужой машине.

И вот здесь — главное, ради чего эту ночь вообще стоит рассказывать.

Лететь было не на чем.

Деньги у них как раз появились — впервые за всю жизнь и сразу большие, откуда, вы узнаете позже. У них было ремесло, город, репутация, полторы тысячи человек на концертах и половина города у приёмников. У них не было воздуха. Полтора километра до машины они несли младшую на руках, по очереди, и старшая считала вслух.

Четыре часа сорок минут

Средняя вызвала помощь по открытому аварийному каналу, на общей частоте — тем самым способом, которым месяцем раньше звала их знакомая с трассы. В ту ночь звали они.

Женщина, которая возит кровь, приехала к половине второго. Кровь, плазма, хладагент, вторая пара рук. Она держала младшую четыре часа сорок минут — ровно столько понадобилось, чтобы врач без имени назвал точку. Сердце останавливалось дважды: в фургоне и на столе.

Ту ночь она увидела всех трёх разом — единственный раз за всю их жизнь; и на руках у неё лежала та, чьего лица в этом городе не видел никто. Денег она не взяла. Старшая, которая боится долгов сильнее пуль, не могла этого вынести трое суток. Счёт был выставлен через месяц, самой торговкой и на её условиях.

Врач без имени принял в начале седьмого и работал трое суток. Единственная фраза, которая дошла до сестёр, была не про диагноз:

— Я не возвращаю с той стороны. Повезло вам, а не мне.

Восемьдесят четыре тысячи, ночью вдвое, вперёд и полностью. Из тех самых денег, что пришли к ним тремя неделями раньше. Оставался ещё миллион, и в эти трое суток решилось, куда он пойдёт: не на оружие и не на запас.

На воздух.

У младшей с той ночи левая рука не держит температуру — на холоде немеет за минуту. Поэтому на левой у неё круглый год перчатка, и поэтому же она никогда не берётся левой за металл. Кто видел её вживую, считал это привычкой нетраннера.

С 23:52 до без четверти семь у неё в памяти нет ничего. Это единственная дыра в её голове, про которую она точно знает, что она не от чужих рук, а от крови. Ночь она восстановила по чужим словам, по эфиру и по счетам и записала себе — отчётом, как чужое происшествие.

Двенадцать дней

Здесь книга должна остановиться и посмотреть вам в глаза.

Между терминалом и сводкой из первых строк этой главы — двенадцать дней.

Не двенадцать часов. Не ночь после больницы. Двенадцать дней, за которые заживают швы, гаснет адреналин, возвращается способность спать и появляется полная возможность не делать ничего.

Младшая шла по деньгам. Посредник, два перевода, счёт конторы, почта владельца, строка «возврат трёх единиц имущества». Оттуда обратно вверх — и знакомая подпись, восьмая в списке. Девятого декабря она получила подтверждение и показала сёстрам одну страницу из четырёх.

Одну страницу она не показала. К восьмому декабря конторы уже не было: поручитель отозвал поручительство, лицензию приостановили, девять полевых лежали в морге, контора расписывалась по описи, а владелец продавал мебель.

Она знала это и всё равно назвала адрес.

Пятеро

Ночь на двенадцатое декабря. С без десяти два до одиннадцати минут третьего. Двадцать одна минута.

Ни выстрела снаружи, ни пожара, ни взрыва. В доме встали лифты, легли двери, погас коридор и перестали писать камеры. Утром на третьем этаже нашли пятерых.

Владелец, 51. Сидел в своём кабинете и разбирал бумаги. Единственный из пяти, кто знал, за что.

Бухгалтер, 34, двое детей — восемь и одиннадцать. Закрывала книги ликвидируемой конторы. Платёж по контракту она проводила сама; в назначении стояло «инкассо по договору 11-Б». Что такое 11-Б, ей не сказали, а она не спросила: в этом городе не спрашивают.

Диспетчер, 29. Разводил эвакуаторы по адресам должников. В ту ночь доделывал маршрутный лист, чтобы утром уехать к матери в Норт-Оук. На той работе, ради которой контора взяла контракт, он не был ни разу.

Уборщица, 58. Приходила ночью, потому что днём у неё была вторая работа. Освобождала этаж для нового арендатора.

Стажёр, 23, третий месяц. Остался, потому что диспетчер обещал подвезти.

Четверо из пяти за всю жизнь не держали оружия.

Больше этих людей в книге не будет. Здесь не будет ни их последних слов, ни мольбы, ни сцены, в которой кто-то из троих замирает над чужим столом. Ничего этого не было — была контора в два часа ночи, запах хлорки и скотча и пятеро, которые не успели понять, что к ним пришли.

Причины были названы вслух, по одной на каждую.

Средняя — расчёт. «Если лицензированная контора берёт контракт на нас и теряет только деньги, следующая возьмёт его в январе. Терять должна контора, а не её смета.»

Расчёт оправдался полностью. После «Кастодиана» ни одна лицензированная фирма Найт-Сити не бралась за работу против Триады ни разу. Цена расчёта — четыре человека, которые в нём не участвовали.

Старшая — они видели, как умирает младшая. Больше она не сказала ничего ни тогда, ни потом.

Младшая — адрес. Она не произнесла ни слова «за» и ни слова «против». Она дала адрес, и это было её голосование. С тех пор, когда сёстры спорят о деле, а она молчит, обе знают, что молчание — не нейтралитет.

Что из этого получилось

Полиция закрыла дело как разборку между группировками. Это не сговор и не покрывательство: у конторы была отозвана лицензия, у половины полевых судимости, а у участка свои приоритеты и план по штрафам. В графе «нападения на сотрудников полиции» у всех трёх по-прежнему ноль. Это тоже правда: ни один патрульный в ту ночь не пострадал.

Районный листок напечатал пять имён и фотографию подъезда. Через неделю забыли все, кроме тех, кто читал список.

Их немного, и они помнят до сих пор.

Страховщики. Тариф на поручительство для контор возврата имущества в Хейвуде вырос вдвое; две маленькие фирмы закрылись за год. Это, а не награда в сканере, — настоящий след Триады в экономике города.

Фиксеры. Правило, которое с тех пор передают новичкам: на Триаду берут один раз, и платит за это не тот, кто взял. Оно про контору, а не про стрелка.

Школа в Уэллспрингсе. Каждый декабрь туда приходит анонимный взнос. Ровно сорок тысяч эдди — столько же, во сколько в шестьдесят третьем обошлось стереть родство трёх сестёр из архива актов гражданского состояния. В школе не знают, кто присылает. Та, кто присылает, не называет это искуплением. Она называет это бухгалтерией: считать — единственное, что она умеет делать с тем, чего не исправить.

И то, ради чего эта глава стоит в книге.

С декабря 2076 года Триаду в Найт-Сити не считают чистой. Репутация у них не «благородные наёмницы, которые не трогают мирных». Репутация у них другая, и работает она лучше:

Этих не трогай. За своих они кладут весь дом.

Именно это и есть их настоящая броня — и именно поэтому её нельзя показывать как подвиг. В Найт-Сити не бывает сказочных героев. Есть те, за кем город согласился не считать.

Откуда взялось правило

В первой части этой книги вам показали красивую строчку: Триада не трогает копов и мирных. Её подали как кодекс чести, и снаружи она так и выглядит.

До ноября 2076-го это был не кодекс, а характер. В чужом отчёте про старшую записано: «к гражданским агрессии не проявляет, вмешивается, если гражданских бьют». Она носила это вместо клана и была уверена, что иначе не может.

Двенадцатого декабря она вошла в контору, где не было ни одного вооружённого человека, и характер её не остановил.

Шестнадцатого декабря им предложили работу: забрать человека из квартиры, где были дети. Она вышла из комнаты, не дослушав. Вечером вернулась и сказала одну фразу:

— Мирных — нет. Никогда. Ни за что. Даже за нас.

С этого дня правило перестало быть кодексом и стало запретом. Кодекс обсуждают; запрет — нет. Она единственная из трёх ни разу не предложила исключения и ни разу не объяснила почему. Себе она объясняет правило кланом, потому что клановое объяснение можно произнести вслух, а настоящее — нет.

А младшая не обсуждает это правило по своей причине.

Адрес конторы дала она.

И песня

Летом 2077-го у Триады вышла вещь под названием «Путь домой». Слова написал не кто-то из сестёр — их написал человек со стороны, и это единственный случай за всю их дискографию. Про ту ночь ни одна из трёх не смогла написать сама.

Там всё правда. Красный свет, который бьёт в глаза, — аварийное освещение холодильной камеры. Сомкнувшиеся стены — противопожарные шторы, девять секунд хода. Чужая оптика холодной саранчи — тепловизоры при минус восемнадцати. Захлебнувшийся пулемёт — лента, которую заклинило собственной кровью. Залитый алым экран и система, которая кричит о фатальном сбое, — дека, краснеющая один раз в жизни прибора. «Мы падаем, но поднимем вновь сестру свою» — полтора километра на руках, по очереди.

И последние три строки, которые город слышит как красивое:

Заказчик, слышишь тишину.
Это не мы ушли.
Это мы начали войну.

Это не метафора и не поза. Это сообщение конкретному человеку, чью фамилию знает ровно один человек в Найт-Сити. Вышла песня через месяц после того, как он снял свой контракт и решил, что всё кончилось.

Но обратите внимание на то, чего в этой песне нет.

В ней нет второй половины ночи. Ни конторы, ни двадцати одной минуты, ни пяти имён из районного листка. Песня кончается ровно там, где три женщины ещё герои.

Так в этом городе и делаются легенды. Не врут — обрывают.

14Б. Чужая женщина

В феврале 2077-го в общий ящик, куда падают вызовы, положили предложение. Пришло оно не письмом на студийном бланке, а через посредника — через ту же контору, у которой Триада арендует крыши. Студия, известная скандальными документальными фильмами и реалити, предлагала девяносто тысяч единовременно, консультацию по фактам, процент с проката и участие в съёмках по желанию.

Гестия прочитала это один раз и не стала читать второй. Её остановила не сумма. Её остановила строка «подписант».

Подписать было нечем. Ни фамилии, ни счёта, ни конторы, ни человека, который может поставить росчерк и отвечать за него завтра. Всё, что требует подписи, для этих трёх не существует — и это не бедность, это устройство: им нельзя купить квартиру, нельзя завести страховку, нельзя подать в суд и нельзя продать свою жизнь даже тому, кто честно за неё платит.

Ответа не послали. У них не отвечают.

Через семь недель студия начала снимать без них, и ей для этого ничего не понадобилось — покупать оказалось не у кого. Шесть серий, название «Сёстры огня», бегущая строка «по мотивам событий, о которых говорит город». Снимали по тому, что лежит на виду: по фанатским записям концертов, по байкам с досок и по трём городским слухам. Поэтому на экране три женщины делают ровно то, чего эти три не делают ни при каких обстоятельствах: стреляют в полицейских, сжигают квартал и летают на машине с эмблемами, за которые их бы давно не было в живых.

Первую серию посмотрело больше людей, чем было на всех их концертах вместе взятых.

Актрису зовут Мэйв Дюран. Двадцать шесть лет, до этого две роли. Пепельный хвост, красные линзы, татуировка на шее переводная. Её узнают на улице; у ларьков она подписывает чужой мерч — те самые маски по двести двадцать, которых студия не производила; у неё взяли интервью о том, каково играть женщину, которая может прийти к тебе домой, и это интервью в городе цитируют чаще, чем единственное настоящее.

Для сестёр это, как ни странно, подарок. Двойников у Новы было двести, стало двести один, и у последней есть агент, охрана и расписание. Фиксеры теперь переспрашивают: какая именно Нова вам нужна.

И одна вещь, которую Гестия сделала руками, не сказав никому. На доске, где собирают слухи, у неё около тридцати голосов, и за неделю эти тридцать голосов научили город короткой фразе: «у настоящей охраны нет, а у этой двое». Фраза безошибочная. Она уводит стрелка от чужой женщины — и показывает ему, куда идти вместо неё. Нова поняла это в тот же вечер и сказала одно слово: «Умно». Больше про фразу не говорили.

Фортуна не смотрела ни одной серии. Она увидела всё сама, случайно, в сентябре, возвращаясь с работы.

Объезд шёл мимо съёмочной площадки в Джапан-тауне. За сеткой снимали уличную сцену: женщина в чёрном с хромом держала бутафорский пулемёт, а на пулемёте был гитарный ремень, перевязанный так же, как у неё. Реквизиторы срисовали деталь с фанатского снимка — и это единственное, что они угадали точно.

Сцену переснимали пять раз. Она досмотрела все пять, не выходя из машины, и сказала вслух только одно, себе:

— Она держит его неправильно. Он её уронит.

Дома в ту же ночь она перевязала ремень заново. Другим узлом.

Это всё, что можно сделать со своей вещью, когда чужая женщина носит такую же: сделать свою непохожей. Узел держит хуже — кочевник, который собирал ей ствол, заметил через месяц и не спросил ничего.

Про сам сериал у них сказано ровно две вещи. Гестия один раз вошла в производственную сеть студии и вышла, ничего не тронув: испортить фильм — значит признать, что фильм важен, а сломанная студия попадёт в новости, а новости смотрят. А Нова посмотрела две серии и сказала:

— Пусть. Пока они смотрят это, они не смотрят на нас.

Она права. И всё-таки счёт здесь такой: у трёх женщин, которые за четыре года не отдали городу ни одного лишнего слова, город забрал историю целиком — и не заплатил даже тем, чем платят всем: ложью, которую можно опровергнуть.

15. Три молчания

Самое холодное в этой истории — не программа. Программу можно ненавидеть, у неё есть бумаги.

Самое холодное вот что: каждая из трёх молчит о своём, и каждая молчит, потому что бережёт двух других.

Гестия не сказала сёстрам про сорок шесть секунд — про то, что их можно прочитать, пустив «соседа» за руль. И не сказала, что уже пробовала. Дважды. В ноябре 2076-го, в 04:07, она пустила его на девять секунд: в квартале просела сеть, дека сгорела, из носа шла кровь до утра, и она прочитала три секунды из сорока шести. В феврале 2077-го она зашла второй раз, и не вышло ничего — «сосед» не отозвался вовсе. Это испугало её сильнее первого раза, потому что означает одно из двух: либо дверь закрывается, либо по ту сторону решили, что разговаривать больше не о чем.

Обе попытки записаны — в той самой бумажной тетради, которую она один раз показала сёстрам издалека и назвала журналом профилактики деки. Обе строчки вы уже читали в этой книге и обе пропустили: «9 с — не повторять» и «0 — тишина».

Есть и третье, о чём она молчит. В январе 2077-го двое бывших наблюдателей нашли одну из их площадок. Гестия сидела в полутора километрах, в машине, с декой на коленях. Она никуда не приезжала и не стреляла. Она выключила одному из двоих оптику и вестибулярный имплант — две команды, восемь секунд, — когда тот стоял на мокром настиле над водой. Он не вынырнул.

Обе сестры знают, что человек мёртв, и обе знают, чьих это рук дело. Никто ни разу не сказал этого глаголом. Единственная формулировка, которую она произнесла вслух:

— Я его не топила. Я выключила свет.

Слова она выбрала сама, и выбрала не случайно. Человеку, которого девять лет запирали в темноте по графе в смете, других слов на этот случай не нашлось.

Фортуна после этого сутки не разговаривала — не от ужаса, а потому что впервые поняла: младшая опаснее их обеих. Нова сказала одну фразу: «Добро пожаловать». Это её способ поздравить, и он худший из возможных.

Нова не сказала сёстрам двух вещей. Первая: в 2076-м в Пасифике утекла копия её разума, и где-то есть «она», которую называют фантомом, — и она ничего с этим не делает. Вторая: у неё есть свой список. Не девять подписей, а личный, из двух столбцов, который она ведёт с восемнадцати лет и в котором стоят люди, не имеющие к программе никакого отношения.

Фортуна не сказала сёстрам, что один из подписантов — финансовый контролёр линии — платит ей. Восемнадцать месяцев. Он сдаёт своих по одному, чтобы остаться последним, а она берёт деньги и имена и называет это разведкой.

На самом деле она боится сказать сёстрам, что список тает не от их работы, а от чужой трусости, и что она — часть чужой сделки.

Три тайны устроены одинаково, и в этом весь узел. Каждая молчит, потому что считает, что защищает двух других. Все три ошибаются. И любая из этих тайн, вскрытая в неудачный момент, бьёт ровно по той единственной опоре, на которой держатся все трое.

А ещё в списке из одиннадцати подписей есть строка, которую Гестия перечитывает чаще остальных десяти.

Третий в списке умер в 2074 году.

Больше о нём в этой части не будет ни слова.

16. Тишина

Ноль-два, крыша паркинга бывшей клиники в Арройо. Та самая крыша, на которой в первой части этой книги они ели лапшу из коробок и торговались про цену масок; тогда вы смотрели на них глазами города и видели удачливых людей в конце хорошего дня. Посмотрите ещё раз. У вас теперь есть смета.

Вечер, борт остыл, диспетчер сдал смену, клиент доехал живым и уже успел написать что-то хамское в чужой чат.

Они сидят на краю, спиной к машине, все три, в ряд.

Фортуна — посередине, потому что так получилось, а не потому, что кто-то решал. У неё в руке банка, которую она не открыла. Нова слева, локти на коленях, смотрит вниз, на дорогу, где фары идут в две стороны. Гестия справа, капюшон снят, дека на бедре, экран потушен.

Никто не говорит.

Гестия не включает ни эфир, ни вентилятор, ни чужой разговор — а она не выносит тишины и не может остаться в ней одна дольше восьми секунд. Здесь может.

Нова не пишет себе вечерний отчёт о прожитом дне. Она сделает это позже, в машине, но сейчас не пишет.

Фортуна не считает.

Двадцать минут. Потом Фортуна ставит банку, поднимается первой — она всегда встаёт первой, как и входит первой, — и говорит:

— Поехали.

И это всё.

В протоколе от 12 декабря 2061 года то, что вы сейчас прочитали, называется паразитным сигналом, устойчиво занимающим опорное место. Его постановили устранить. Работу выполнили хорошо: по графику, тремя машинами в три стороны, за сорок тысяч эдди в архиве актов гражданского состояния.

Три женщины сидят рядом на краю крыши и молчат.

Это не отдых.

Это единственное, что держит их живыми, — и ровно то, что программа считала помехой.