Писание о том, чего ещё не было

Как это читать

Здесь нет ни одного события.

Всё, что собрано дальше, ещё не случилось, а большая часть, скорее всего, не случится вовсе. Это не глава и не финал — это опись предчувствий: расклад на обшарпанном прилавке, распечатка с прочерками, лист с двумя куплетами, чужой сон, записанный в тетрадь, и то, что улица рассказывает сама себе по ночам.

Они не сходятся. В одной версии старшая умирает первой, в другой она вообще не входит в здание; в одном пересказе вниз спускается одна, в другом не спускается никто. Противоречия я оставил как есть: отчёт можно свести, предчувствие сводить нельзя, и всякий, кто его сводит, уже что-то соврал.

Одно правило на всё писание: здесь никто не победил. Если по дороге вам покажется, что вы нашли ответ, — вы нашли чужую версию. В этом городе их продают по шестьдесят эдди за штуку.

И сразу, чтобы никто не ждал напрасно: ни одна из этих версий не будет объявлена настоящей — ни в конце писания, ни где-нибудь дальше, ни однажды потом. Это решено, и решено не мной. Разгадки нет; есть только то, что обе уже делают с этими тремя сегодня.

1. Расклад

Лавка на Урмленд-стрит: свечи, благовония, карты, статуя у входа, которую все трогают за ногу на удачу. Хозяйка говорит медленно и не спрашивает фамилий. Про карты у неё есть позиция, которую она не меняет ни для кого: карты не предсказывают, они предупреждают. Бояться, по её словам, надо не перемен, а того, в кого ты после них превратишься.

В мае она раскладывала на наёмницу, которую привезли к риперу в подвал полумёртвой и которая с тех пор ходит с чужой личностью в голове. Выпали Башня и Колесо Фортуны.

Те же две карты выпали зимой семьдесят четвёртого. Тогда на подстилке в складском закутке лежала семнадцатилетняя девочка со сломанной челюстью, и хозяйка лавки записала расклад в тетрадь, потому что больше записать было нечего: девочка не назвала ни имени, ни адреса.

Через три дня после майского расклада на закрытый ящик пришло сообщение. Оно сохранилось — в этом городе сохраняется всё, кроме нужного.

входящее, без подписи, 22:06
У вас с ней одна карта. Я не знаю, это значит «вместе» или «вместо».

ответ, 22:09
Спасибо. Больше об этом не пишите.

входящее, 22:11
Хорошо.

Она потом жалела. Не о том, что увидела, а о том, что сказала: в её ремесле есть правило — не озвучивать человеку то, что он не сможет отложить. Младшая из трёх отложить не смогла. Разница между «вместе» и «вместо» — одна буква и всё остальное.

Осенью в лавку зашла рыжая — та, что покупает свечи, правда их жжёт и два раза в год просит расклад, каждый раз объявляя заранее, что не верит. Хозяйка знает её как Фрэн, охрану, работающую по ночам.

Башня выпала третий раз.

Фрэн не сказали ничего. Ей сказали про дорогу и про терпение, и она ушла довольная: она приходит не за картами, а за тем, чтобы полчаса посидеть в тепле, где никто ничего от неё не хочет.

2. Ноль целых

Младшая не гадает. Она считает.

Третий год у неё живёт модель: не пророчество, а честная арифметика по собственным данным. Время подлёта, расход топлива, длительность огневого контакта, задержка коридора, этажи, вес железа на каждой, потеря темпа на лестнице — всё это она собирает с каждого вылета и раз в квартал пересчитывает. Нужна модель была для скучного: понять, когда борт перестанет окупаться.

В этом году она начала выдавать другое.

РАСЧЁТ 7-ЖЭ · ВХОД В ЗДАНИЕ КЛАССА «БАШНЯ» · версия 11 · пересчёт 03:12
Входные: борт — 1, резерв — нет. Экипаж — 3. Коридор — 1 источник. Путь отхода — 1.

сценарий	как входим	этажей до цели	старшая	средняя	младшая
А-1	крыша, ночь, штатная высадка	14	0,31	0,44	0,00
А-2	крыша, ночь, без коридора	14	0,19	0,33	0,00
Б-1	нижние уровни, чужой шум наверху	26	0,27	0,41	0,00
Б-2	нижние уровни, с поддержкой снизу	26	0,44	0,58	0,00
В-1	не входим, работаем с воздуха	—	0,88	0,90	0,91
Г-1	контакт с противником полной конверсии	—	—	—	—
Г-2	то же, помещение закрытое, отход отрезан	—	—	—	—

Примечание к строкам Г: не считается. Нет входных данных по противнику этого класса — ни одного замера, ни одной записи, ни одного выжившего свидетеля. Оставить прочерк. Вписывать сюда предположение — врать себе.

Примечание к столбцу «младшая»: проверено четырежды. Найдены две ошибки (двойной учёт задержки коридора; неверный вес деки с расходником). Исправлено. Значение не изменилось.

Ноль целых — это не «мало». Мало — это ноль целых тринадцать сотых, и с этим можно работать: снизить вес, сменить точку входа, купить второй борт. Ноль целых — графа, в которой нечего улучшать.

Сёстрам она расчёт не показала. Вместо этого начали происходить вещи, которые обе списали на чудачества.

Она переписала распоряжения по счетам — так, что любая из двух других снимет всё и без неё. Продублировала архив в четвёртую точку, о которой не сказала никому. Завела правило: не летать на работу всем трём в одной машине больше двух раз подряд. Правило нарушается каждую неделю, потому что борт у них один, и это единственное её правило, которое не работает вообще.

Рыжая застала её за переписыванием бумаг в ангаре, в четыре утра, и спросила, что это.

— Порядок, — сказала младшая.

— Ты в семьдесят пятом тоже наводила порядок. Потом мы полгода жили на трёх адресах.

— И живы.

Разговор кончился. Про прочерки она не сказала ни слова — а прочерк здесь страшнее любого числа: он значит, что в расчёте ей попалась вещь, которую нельзя посчитать, и она решила её не выдумывать.

3. Третий куплет

С прошлой осени у средней лежит вещь без названия.

Два куплета и припев. Третьего куплета нет.

Она объясняет это усталостью: эфир, концерты, работа, «допишу зимой». Зима была.

Лист лежит в её сумке между расписанием ретрансляторов и счетами за топливо, сложен пополам, и на нём четыре разных почерка одного и того же человека: так пишут, когда возвращаются к бумаге через месяц, через полгода и в три ночи.

Лист, без названия. Сверху дата — октябрь прошлого года, в углу другой рукой — «не в эфир».

[куплет 1]
Лифты стоят — значит, ногами, значит, пешком,
двадцать восьмой, а это ещё не дом.
Первая — та, что всегда идёт впереди,
вторая считает, а третья сидит в сети.

[куплет 2]
Стекло под нами гудит, как чужая вода,
внизу огни, и от них не видно, куда.
Свет аварийный красит нас всех в одно,
и кто-то смеётся: высоко, а всё равно — дно.

[припев]

1. Мы не спрашивали, кто нас придумал.
2. и мы не отдадим ему ответ
3. нас всё ещё трое, считай по шагам нас теперь четверо

[куплет 3]

—

Четвёртая строка припева пустая. Номер обведён дважды и обведён давно: чернила выцвели сильнее, чем всё остальное на листе.

Про строку «нас теперь четверо» младшая спросила один раз. Ответ был: «Ошиблась строкой». Больше не спрашивали — ни про четвёртого, ни про то, кто из троих в этих куплетах считает шаги, хотя считают шаги в этой семье все и каждая знает, что это значит.

Старшая однажды сказала про песню вещь, после которой к теме не возвращались:

«Она не может дописать, потому что не знает, сколько нас останется в конце.»

4. Сон

Сон записан в чужую тетрадь, и это единственная причина, по которой он вообще существует на бумаге. В лавке на Урмленд-стрит хозяйка записывает расклады — без имён, кличками, чтобы потом сверять, сошлось или нет.

Тетрадь, сентябрь. Страница без номера.

Фрэн. Второй раз за год. Пришла за свечами, села, попросила «раскинь, всё равно не верю».
Просила не про работу. Просила про сон — он у неё повторяется, говорит, с зимы, раз в две-три недели, всегда один и тот же.

Записываю с её слов, как сказала:

«Лестница. Пролёты одинаковые, стекло справа, за стеклом город, но я его не узнаю́. Я поднимаюсь и считаю ступени, как всегда считаю, и число не растёт. Сорок шесть. Ещё пролёт — сорок шесть.
Ещё — сорок шесть. Я знаю, что впереди дверь, и знаю, что она тяжёлая, и что за спиной она уже закрылась, хотя я не слышала.

Потом гул. Низкий, ровный, такой, как у нас на висении. Я поворачиваюсь, а в проёме свет, и свет заслонён. Не человеком. Просто заслонён, и он выше косяка.

И вот что самое поганое: мне не страшно. Я стою и не считаю. Я всю жизнь считаю, когда мне страшно, а тут — нет. Просыпаюсь всегда в три сорок одну, смотрю на время, включаю эфир и лежу под помеху».

Разложила. Сказала про дорогу, что дорога длинная. Про остальное не сказала.

(приписка на полях, другим цветом:) Третий раз Башня. Она не спрашивала. Я не сказала.

Три сорок одна — время, в которое на пиратской станции каждую ночь идут сорок шесть секунд ровного шума. Половина города считает их помехой переключения и права ровно настолько, насколько бывает права половина города.

Старшая просыпается под этот шум с зимы. И даже женщине с картами сказала не то: сказала «включаю эфир», а на самом деле эфир у неё в такие ночи включён заранее.

5. Что рассказывает улица

Город рассказывает про них две истории сразу, и обе — про верх. Ни одну не подтверждает никто, кроме тех, кому нравится рассказывать.

Проповедник на углу Республиканской. Старик с усилителем, торгует обещанием, что всё кончится к декабрю. С весны у него в проповеди есть кусок про «трёх женщин, которые поднимутся выше, чем им положено», и про то, что «вниз сойдёт одна и будет молчать». Рыжая однажды остановилась рядом, постояла минуту и уехала, ничего не сказав.

Городская доска, ветка про санитарный борт. Двести с лишним сообщений, из них полезных четыре.

anon_7714: кто-нибудь ещё заметил, что синие берут меньше вылетов? в июне было девять за неделю, в сентябре четыре
kosta_mv: машина ломается, там донор с аэродропа, это же хлам
anon_7714: или они что-то готовят
anon_0031: мой брат чинит им гидравлику. говорит, месяц назад просили посчитать, сколько машина поднимет, если внутри будет десять человек с железом. их трое. зачем десять

Ветка ушла в спор про грузоподъёмность и заглохла. Никто не заметил, что в ней прозвучал единственный правильный вопрос: зачем десять.

Развал в Кабуки, второй ряд. Здесь продают пиратские брейндансы — по шестьдесят эдди за штуку, с картонными ярлыками, написанными от руки. С лета на прилавках лежит вот это:

ТРИАДА: ПОСЛЕДНИЙ ЭТАЖ
редкость!! полная версия!!! не для слабых
60 э. торг

Внутри — монтаж. Чужие куски, склеенные человеком с хорошим слухом и плохой совестью: коридор из какой-то корпоративной записи, стрельба из другой, чей-то падающий обзор, женский крик и поверх всего этого — голос из эфира станции. Ни одного подлинного кадра. Любой, кто хоть раз стоял рядом с настоящим боем, узнаёт склейку на третьей секунде. Его всё равно покупают.

Средняя купила копию. Слушала дважды — на второй раз до конца, и после этого сутки не выходила в эфир, чего не случалось два года. Младшая нашла монтажёра за одиннадцать минут: парень двадцати двух лет, живёт с матерью в Кабуки. Она не сделала ему ничего — посмотрела его расходы, оплатила матери зубного и ушла.

«Посмертие». Здесь коктейли называют в честь легенд и только тех, кого уже нет: правило клуба старше всех, кто в нём сейчас пьёт. Барменша записала рецепт коктейля «Триада» в свою книжечку в августе. На доску не повесила.

Спросили один раз. Она ответила:

— Рано.

6. Версия первая: та, из которой не спускаются

Эту рассказывают чаще: она короче, и в ней есть конец. Рассказывают в прошедшем времени, как будто всё уже было, — так всегда рассказывают то, чего не было. Пересказов три, и ни один не сходится с двумя другими.

Пересказ первый, курьерский. Борт садится у башни, внизу бойня, дроны и элитные подразделения перекрыли подходы. Рыжая идёт первой, с пулемётом и гитарным ремнём на плече, и пробивает вход. Дальше коридоры, дальше зал, дальше тяжёлые двери сходятся у них за спиной — и в последнюю щель входит то, что выше косяка.

Старшую он берёт за горло. Всё кончается быстрее, чем кто-нибудь успевает сказать хоть слово, и унизительнее, чем кто-нибудь хотел бы рассказывать. В этом пересказе всегда есть фраза, которую рассказчик произносит с удовольствием: «и она даже не успела».

Пересказ второй, фиксерский. То же самое, но старшая гибнет последней, прикрывая отход, и на это уходит четыре минуты. Фиксеры любят минуты.

Пересказ третий, из клуба в Пасифике. Порядок другой, зато есть то, чего нет в первых двух: младшая. Здесь она запускает свою деку на полную — ту, которую в городе называют легендой и которой, по общему мнению, не существует. Зал гаснет целиком: у элитных бойцов тухнут глаза, турели садятся, дроны сыплются с потолка, как мусор с полки. Это стоит ей всего: кровь из носа, дым из разъёмов, кожа в трещинах от перегрева. Ей остаётся одна фраза, и в разных пересказах она разная. Чаще всего такая:

«Я убрала всех. Оставила тебе только его. Пой».

И дальше во всех трёх пересказах одно и то же: в зале остаются двое. Женщина и машина. Про то, чем кончился этот разговор, город врёт наотрез, потому что не знает: одни говорят, что она вышла, другие — что не вышла, третьи — что вышла, но не туда, а дальше, в коридор под красными лампами, где дороги уже нет.

Почему эта версия звучит правдоподобно. Не из-за жестокости. Из-за деки.

Такая машина разговаривает с тем, что живёт за Чёрным заслоном, и каждое её включение — не взлом, а разговор. Развёрнутый пример в этом городе есть ровно один: женщина, которая ходила туда по приказу и вернулась с чужими голосами внутри и с телом, от которого мало что осталось. Её историю знают немногие, и все, кто знает, рассказывают её тихо. Если младшая однажды включит свою «Песнь» на полную, цена будет той же.

Про это не знает никто, кроме неё самой, — и, кажется, старшей, которая с февраля носит в кармане куртки сложенный вчетверо лист: кому отдать инструмент, кому деньги с последнего вылета, где хоронить — нигде, сжечь с машиной, как принято у кочевников, — и одна строка про механика из Пустошей, которую она сама называет глупостью и не вычёркивает восьмой месяц.

7. Версия вторая: та, в которой они приходят не одни

Эта версия тише, и её почти никто не рассказывает: в ней нет конца. Она собирается не из баек, а из мелочей, и мелочи неудобные.

Первое. С весны младшая трижды просила клан в Бесплодных землях посчитать грузоподъёмность борта. Формулировка одна и та же, слово в слово: «на десять человек с железом». Механик считал и не спрашивал зачем. На третий раз приписал внизу листа от руки:

Подъём даёт. Дальность падает на треть. Если садиться — то один раз: второй взлёт с такой массой я не гарантирую.
И ещё: десять — это с вами тремя или без вас?

Ответа на приписку нет.

Второе. Рыжая выучила клановый клич. Не своего клана — чужого, того большого, что держит дорогу на север и умеет входить в здания снизу, через фундамент, по маглев-туннелю. Своего клана у неё нет с девятнадцати лет, и это единственная тема, на которой она замолкает в любом разговоре. Клич она выучила по записи и однажды произнесла вслух в ангаре, думая, что одна.

Её слышали. Ей ничего не сказали. Она стеснялась двое суток.

Третье. В одном из вечерних эфиров, между двумя треками, средняя задала в открытый канал вопрос — так, как задают между делом, когда заранее решили не получить ответа.

Архив эфира, вечерний блок, июль. Файл повреждён.

…и это была «Из боли в силу», для тех, кто опять не спит.
Слушай, а если однажды пойдёшь на самый верх — позовёшь?
[шум]
[шум]
— …
[шум 11 с]
Ладно. Следующая — по заявке, Арройо, вы знаете, кто вы.

Одиннадцать секунд шума ровно там, где был ответ. Архив эфиров ведёт младшая, и за три года это единственный повреждённый файл. Она говорит, что виноват ретранслятор в Уотсоне: у него давно текут конденсаторы.

Может быть, и ретранслятор.

Почему эта версия звучит правдоподобно. Потому что в ней у них есть место, и оно никого не подвинет: наземный штурм идёт снизу, а у наземного штурма никогда нет воздуха. Борт сверху, сеть — от той, у кого она лучше всех в городе, лоб — от той, кто всю жизнь ломится первой и делает это по-кочевому, тыл и тишина — от той, кого не видно.

Это не героическая картинка, это логистика. Поэтому в неё легче поверить, чем в зал с тяжёлыми дверьми.

8. Где две версии не сходятся

Сводить их я не буду, но показать, как они друг друга отменяют, обязан.

И главное несовпадение, которое не лезет ни в одну таблицу: женщина с картами раскладывала не на них. Она раскладывала на наёмницу с чужой личностью в голове — и только потом вспомнила, что видела эти две карты три с лишним года назад, зимой семьдесят четвёртого, на подстилке в складском закутке.

Это ничего не доказывает. Две карты в одном городе — это две карты в одном городе.

Но из-за них младшая второй месяц смотрит на свой прочерк и думает о том, о чём раньше не думала: в её расчёте нет графы для чужого человека. Модель считает троих. Если их четверо — все её числа мусор, включая ноль.

Отсюда, скорее всего, и взялась вычеркнутая строка на чужом листе.

9. Слово, которое здесь не произносят

В том пиратском монтаже есть кусок, который держит две минуты.

Белое. Не комната, не помещение — просто белое, без углов, и в нём стоят фигуры. Изображение рассыпается, звук идёт с задержкой, лица повторяются кадрами, как заевшая запись. Кто-то произносит имя и не договаривает; кто-то отвечает обрывками, и в обрывках слышно чужое «карнал» — слово, которое знает каждый, кто хоть раз пил в Хейвуде. И одно слово звучит чисто, без помех:

«Семья».

Дальше — рука с хромом, блеск старого пистолета с гравировкой, красный аварийный свет в коридоре, и на этом запись обрывается.

Склеено из чужого: гравировку сняли с музейной витрины, коридор — из рекламного ролика. Про место, куда он ведёт, в городе говорят шёпотом и чаще всего — никак: слово короткое, и от него у людей портится настроение. Что там на самом деле, не знает ни один из тех, кто рассказывает.

Средняя слушала эту запись дважды и никому не сказала, что во второй раз остановила её на слове «семья» и держала на паузе четыре минуты.

10. Что говорят они сами

Спрашивать их про будущее бесполезно, но три ответа записаны, и каждый — про то, как устроена та, кто его дала.

Старшая, на вопрос механика, боится ли она:

«Я не собираюсь умирать в помещении».

Это не бравада. Она выходит из борта раньше, чем открывается рампа, — всегда, каждый раз, и сёстры считают это куражом. Она просто не переносит закрытых мест, в которых гудит.

Средняя, на вопрос младшей, когда будет третий куплет:

«Допишу, когда узнаю, чем кончилось».

Младшая, под утро в ангаре, когда её прижали прямым вопросом — что показывает модель:

«Считается до того места, где начинается вера. Дальше не считается. Я не вписываю в таблицу то, чего не мерила».

После этого она сложила распечатки в папку и убрала в ящик, и обе другие сделали вид, что не заметили, как у неё дрожали руки.

11. Чем это кончается

Ничем.

В сухом остатке — четыре предмета и одна привычка.

Лист в кармане куртки, сложенный вчетверо, с распоряжениями и одной глупой строкой, которую восьмой месяц не вычёркивают. Распечатка с прочерками и с нулём в столбце, который перепроверяли четыре раза. Песня из двух куплетов, где четвёртая строка припева пустая, а номер обведён дважды и давно. Тетрадь на Урмленд-стрит с чужим сном про лестницу, на которой не растёт счёт, и с припиской на полях другим цветом: третий раз Башня, она не спрашивала, я не сказала.

И привычка: каждую ночь в три сорок одну в эфире идут сорок шесть секунд ровного шума, и старшая лежит под этот шум с открытыми глазами, а средняя ведёт блок вручную и не пропустила ни разу.

В «Посмертии» рецепт записан, но не повешен.

Я не знаю, какая из версий случится и случится ли хоть одна. Знаю только, что обе уже что-то делают с этими тремя сегодня: одна переписывает завещание, вторая не дописывает песню, третья учит чужой клич и просыпается в одно и то же время.

Так работает будущее в этом городе. Оно не наступает. Оно просто стоит в проёме, заслоняя свет, и ждёт, пока кто-нибудь перестанет считать.