Край

1. Четверг

В Арройо днём пахнет горелым маслом из лапшичной на первом этаже, мокрым бетоном и дезинфекцией: рядом бывшая клиника, её до сих пор моют, хотя лечить там давно некого. На крыше её паркинга стоит борт. В доме напротив, на восьмом этаже, в квартире с окном на вентиляционную шахту, старшая режет лук.

Ей двадцать семь. Она делает это стоя, огромная в плечах и руках, в майке, с ножом, который держит неправильно и которым работает быстрее любого повара. На плите кастрюля на шестерых, хотя их трое. Хлеб лежит под полотенцем: Фортуна никогда не выбрасывает хлеб — черствеет, режет кубиками и сушит.

Гестия приходит первой и садится не за стол, а на подоконник, боком, чтобы видеть дверь. В кармане у неё работает эфир, тихо, на грани слышимости.

— Ешь сидя, — говорит Фортуна.

— Я ем.

— Ты стоишь.

— Я стою и ем. Это два разных процесса, они прекрасно совмещаются.

Ей двадцать один. Она ест стоя, потому что в башне, где её растили, за столом разговаривали, а разговоры за столом были худшей частью дня. Она об этом не говорит, и Фортуна об этом не спрашивает, и в этом месте у них всё устроено правильно.

Нова приходит в девять, съедает ровно половину тарелки, отодвигает, говорит «спасибо» и садится к окну — разбирать эфирную почту. Ест она, как заправляют машину; сладкого не берёт вообще. Ей двадцать три — двадцать четыре только в октябре, — у неё лицо, которое половина города знает по плакатам, и привычка не моргать так долго, что собеседнику становится неловко первым.

Со стороны это выглядит так: женщина села к окну и молчит в стекло. На самом деле поверх стекла у неё идут чужие сообщения — сотни за вечер, — и половину из них она даже читает.

— Как борт? — спрашивает Фортуна.

— Гидравлика рампы. Векс сказал, до конца месяца дотянет.

Это весь разговор.

В половине одиннадцатого приходит сам Векс — привёз под рампу не ту прокладку, ругается на поставщика, остаётся на пять минут и на тарелку. Ставя тарелку в раковину, он говорит:

— Спасибо, Форточка.

И, не дожидаясь ответа, кладёт на подоконник сотню.

Банка из-под краски стоит там же, где стояла три года. Такса — сто эдди за слово; правило домашнее, исполняется без обсуждения. Он платит охотно и вперёд, за что в этом доме его считают немножко жуликом. Нова не отрывается от своих строчек. Гестия говорит в сторону, ни к кому: «Он это делает ради сотни». И ошибается, и знает, что ошибается: сотня у него не последняя, а смотрит на него старшая ровно одну секунду в месяц — вот эту.

Старшая молчит ровно столько, чтобы стало слышно холодильник. Потом берёт банку, встряхивает её один раз и ставит обратно.

— Ешь и иди, — говорит она ему.

Это самая тёплая фраза, которую здесь произносят вслух.

После Векса Фортуна вытирает руки и садится к окну с иголкой.

На спинке стула висит белое с красным — то, в чём Нова выходит на сцену. Справа на бедре распорот шов и вынута пластина: в прошлый вторник в неё попало, пластина треснула по краю, её надо менять, а пока — заштопать ткань, чтобы не поползло дальше. Иголка у Фортуны кривая, клановая, с загибом. Такой чинят чехлы на сиденьях.

— В субботу концерт, — говорит она. — Успею.

— Я думала надеть другое, — говорит Нова, не отрываясь от окна и от того, что идёт поверх него.

— Какое другое?

— Не знаю. Что-нибудь без железа. Два часа стоять.

Фортуна откусывает нитку.

— Стоять ты будешь на сцене. Под светом, по расписанию, все трое в одной точке. Это самый опасный вечер в году, и ты хочешь выйти в тряпках.

Нова не спорит. Про железо она с Фортуной не спорит вообще — это единственная область, где старшая главная, и обе это знают.

Гестия говорит с подоконника, в сторону:

— Пластину закажу. Векс привезёт в пятницу.

— Не ту привезёт, — говорит Фортуна.

— Он привезёт две.

Своё Гестия чинит сама и никогда при них. Белое с оранжевым, максимум ткани и минимум железа, и чинить там, по совести, нечего: в неё не стреляют, она сидит. Но раз в месяц она достаёт костюм, кладёт на стол и сидит над ним, ничего не делая. Проверяет швы, говорит она.

Шов она заканчивает минут за двадцать, и белое с красным висит на спинке стула ровно так же, как висело. Со стороны — сценический наряд дорогой женщины. Вблизи — дырка от пули, зашитая крупным стежком, и пустой карман, куда в пятницу ляжет новая пластина.

В половине двенадцатого Гестия уходит вести заявки, в час ночи уходит Нова — у неё эфир. Фортуна моет посуду и ставит вторую тарелку в холодильник, на случай если младшая вернётся.

Так они живут. Не в пентхаусе и не в бункере: три адреса плюс два пустых, кастрюля на шестерых, банка сухарей и чужой сериал по вечерам. Всё, что вы читали про них раньше — номера, ночь, смета, — стоит вот за этим столом и никуда не девается, пока они едят. Единственная разница между ними и соседями по площадке в том, что ни одна из троих не садится спиной к двери. Даже дома.

Спят тоже по-разному. Фортуна — крепко и мало, проваливаясь, как выключенная; не боится темноты, грохота и взрыва за стеной, но вздрагивает от вежливого стука в дверь: три раза, с паузами. Не от удара — от вежливого. Нова — с включённым светом и с дверью, открытой на два пальца; не приоткрытой, именно на два пальца, она проверяет. За всю жизнь она ни разу не закричала во сне, и это не хорошая новость, а диагноз. Гестия — по три-четыре часа, дважды в сутки, в наушниках: в полной тишине она слышит соседа, присутствие, которое умеет считать вместе с ней. Свет при этом ей не нужен, но выключатель в комнате она находит раньше, чем кровать, и щёлкает им сама. Если свет погасит кто-то другой, она встанет и включит обратно — молча, без объяснений, и снова погасит уже своей рукой.

Пятница. В шесть сорок утра на площадке восьмого этажа кто-то ставит на пол тяжёлое и уходит по лестнице, не дожидаясь лифта. Когда Фортуна открывает дверь, во дворе уже заводится мотор, а через минуту его не слышно.

Ящик армейский, зелёный, чужая трафаретная маркировка закрашена кистью. Внутри, переложенные ветошью: две пластины — не одна, две; правильная прокладка под рампу; коробка ленты; моток троса; банка мази от ожогов и жестянка кочевых консервов, на которой от руки написано «Скажи, что это не змея!». Накладной нет. Счёта нет. Их не бывает никогда.

На крышке, под полоской изоленты, — сотня.

Фортуна стоит над ящиком босиком и смотрит на эту сотню дольше, чем на пластины.

— За что? — говорит она в пустой коридор. Вчера он своё заплатил.

— Вперёд, — отвечает Гестия из кухни, не выходя. — За следующий раз.

Старшая отклеивает сотню, несёт на кухню и опускает в банку из-под краски. Потом возвращается и затаскивает ящик одна, хотя он рассчитан на двоих.

Вечером Гестия вписывает в свою ведомость строку «пятница, ящик» и ставит цену. Цену Векс не назвал ни разу за два года, поэтому младшая каждый раз назначает её сама — и каждый раз с запасом, потому что иначе он привезёт ещё. Старшая про запас знает и молчит. Это единственное, что ей позволено ему отдать, и достаётся оно не ему, а клану.

2. Деньги

Город уверен, что они богаты: борт, концерты, станция, маски по двести двадцать эдди, которые разбирают за вечер.

У Триады нет счёта. Первого числа Гестия сводит лист: приход около ста двадцати тысяч, расход столько же — борт и клановый ящик, площадки, коридор, рипер, расходник деки, ретрансляторы, жильё по пяти адресам, фонд на ошибку и последняя строка, «архив», от двенадцати тысяч и выше. Раз в месяц Фортуна смотрит на эту строчку и ничего не говорит.

Больше половины прихода делают два-три вылета. Не девять дешёвых, а именно эти два-три, за которые платят чужие люди по полной цене: четыре тысячи за подъём и двести пятьдесят за минуту на земле. Остальные восемь, те самые «пятьсот и шестьдесят», не окупают даже топлива — и снимаются они не с прихода, а с другой графы, которой в листе нет. Гестия называет её про себя «сеть» и в лист не вписывает, потому что не знает, в какую колонку её ставить: люди, которые должны им по мелочи, — это не расход и не приход, это то, чем они живы.

В дешёвом тарифе из каждых шестидесяти двадцать пять уходят в хоспис, пятнадцать — на расходник деки, десять — клану, десять — в архив. В полном из каждых двухсот пятидесяти в архив уходят шестьдесят.

Эти эдди — с каждой минуты, которую клиент проводит под их прикрытием, — идут на поиск людей, подписавших бумагу четырнадцать лет назад. Клиенты об этом не знают. Фортуна спросила один раз, напрямую, ещё в позапрошлом году, и получила честный ответ:

— Десять. Больше пока не могу.

Ответ устарел вшестеро. Второй раз она не спрашивала.

А в апреле у них был разговор, который сёстры не считают ссорой, хотя это была ссора.

— Мы охраняем, — сказала Фортуна.

— Мы собираем, — сказала Нова.

— Мы охраняем, — повторила Фортуна, медленнее.

Нова посмотрела на неё и не стала спорить. Это её обычный способ выиграть.

В июле на копию реестра из третьего хранилища понадобились двести сорок тысяч. Нова продала свою катану, «Эррату», и выкупила обратно через шесть недель, переплатив сорок. Катана у неё недавняя; единственная вещь старше двух лет, которую Нова хранит, — пистолет. Сёстрам сказала, что отдавала в чистку.

3. «Обол» и его команда

В бумагах он называется КОБАЛЬТ-9. Между собой — «Обол»: монета, которой платят перевозчику на том берегу. Шутка, которую поняла только та, кто её придумала.

Это списанный санитарный планер, проданный на слом: клан Векса поставил ему гондолы с разбитого донора, вырезал салон, сварил рампу бокового схода и покрасил в матовый тёмно-синий. На борту нет ни одной буквы; номер нанесён и закрашен. Издалека силуэт читается как MaxTac, потому что это тот же класс машины — серийный, гражданский. Люди на улице сначала разбегаются и только потом замечают, что знаков нет. Окраску, эмблемы и позывные полиции Триада не трогает никогда: за это их бы не стало в первый же месяц.

Кроме одного. Сирена на борту — полицейская, тон в тон, и включается она на заходе. Поставила её Нова, потому что под этот звук крыша пустеет за четыре секунды вместо двенадцати, а рампа идёт вниз на восьмой. Гестия была против и осталась против: в папке командира звена MaxTac шесть листов из четырнадцати — показания жильцов о звуке, и ни одного о том, как борт выглядит. Всё, что Триада прячет, она прячет от глаз. И один раз в сутки сама кричит про себя на весь квартал.

Команда у борта — два человека, и ни один из них не сестра.

Векс. Тридцать один год, механик клана «Сухой Гром», говорит мало, чинит всё, спорит только про допуски. Он поднимает борт и сажает его; в воздухе над точкой машину ведёт программа удержания и круга, которую написала Гестия. Программу зовут «Тея» — по имени матери. Фортуна услышала это один раз и сказала три слова: «Переименуй. Сейчас». Гестия не переименовала, но при Фортуне вслух больше не произносит. В эфире голос Векса звучит одинаково двенадцать месяцев в году: «Обол, ветер девять, держи нос». Дважды в месяц Фортуна ездит к «Сухому Грому», и дважды в месяц он находит для этого дело. Дело всегда находится, и ни один из двоих ни разу не назвал вещи своими именами.

Оскар Балдт. Пятьдесят восемь лет, старший смены ночного сектора диспетчерской вышки в Глене, тридцать один год выслуги, два взыскания, оба за курение на галерее. Он не открывает Триаде коридор — он не закрывает его вовремя: заявка «Кобальт-девять, санитарный» идёт по приоритету медицинского борта, а сверка номера уходит в конец очереди смены. Восемь секунд — и борт успевает.

Три строки из журнала за то самое четырнадцатое июня вы уже видели. Там они были загадкой. Вот они же, когда известно, кто сдавал смену и почему.

Выписка из журнала вышки, сектор «Глен-ночь». 14 июня

23:07:12 — КОБАЛЬТ-9, санитарный, заявка подтверждена, коридор З-4, эшелон 300.
23:07:20 — запрос сверки бортового номера от звена MaxTac-2. Поставлен в очередь смены.
23:41:55 — КОБАЛЬТ-9 вне зоны. Сверка снята за истечением. Смену сдал: О. Балдт.

Платят ему не конвертом. Его жена Марта четвёртый год лежит в нейропаллиативном хосписе «Сент-Брайд» в Уэстбруке: дешёвая нейросвязка, дегенерация, месяц содержания одиннадцать тысяч восемьсот. Пенсии диспетчера хватает на восемь дней такого месяца. Гестия закрывает счёт через попечителя и две прокладки, и Балдт видит только строку «остаток к оплате: 0,00». Он никогда не спрашивал откуда.

Он поставил одно условие — то самое, которое в городе принимают за кодекс чести наёмниц:

«Не трогай копов и мирных. Иначе развернёмся против тебя.»

Причина простая и домашняя: у Балдта дочь Кайли, патрульная, четвёртый год службы, участок Уотсона. Он сказал Гестии одну фразу и к теме больше не возвращался: «Если по вашей вине ляжет наш — я приду сам и скажу, кто я такой».

Вот на чём держится вся неуязвимость Триады. Не на броне и не на шутке в полицейском сканере. На усталом человеке за пультом, у которого болеет жена и работает в патруле дочь.

В конце августа у Балдта случилась внеплановая проверка: двое из службы безопасности сели за спиной и просидели всю смену. Коридора в ту ночь не было. Триада стояла на земле в Ранчо Коронадо с клиентом и двумя его ранеными, борт висел в двенадцати километрах и не мог подойти, и домой они ехали в чужом фургоне четыре часа по объездной.

— Что было бы, если бы он не отвернулся, — спросила Фортуна утром.

— Он не отворачивается, — сказала Гестия. — Он просто не смотрит. Это разные вещи, и вторая дешевле.

Третий

Команда у борта — два человека. Это неправда, и неправду эту держит младшая.

Посчитайте сами, что умеет уставший диспетчер. Он умеет поставить заявку в правильную графу и уронить сверку номера в конец очереди. Он не умеет отвернуть звено. Тяжёлый борт без знаков, садящийся по ночам в жилых секторах, живёт ровно до той минуты, когда в воздух поднимаются те, кому вышка не указ, — и в апреле они поднялись. И в мае поднялись. Оба раза сближение прекратили.

Вы это уже читали — служебную записку, где командир звена честно расписал, что борт прилетает, кого-то забирает и никуда не отвозит. И лист с четырьмя подписями и пустой пятой строкой. Тогда это выглядело как ведомственная лень.

В звене два, пятым, тяжёлым в экзоскелете — тем, кто входит в помещение первым, — служит человек, которого взяли живым в 2072-м.

Его зовут Тео Ласк. В ведомостях фамилию не меняли: менять её было некому и незачем.

Тех, кого не убивают на месте, везут в тюрьму, способную удерживать киберпсихов. Дальше начинается то, что в бумагах называется коррекцией: привязать, отключить всю кибернетику, месяцами водить по собственной голове, пока врач не соберёт из обломков что-нибудь, что может застёгивать форму. Человек после этого не становится прежним — это написано во всех руководствах, без всякой жалости, как пишут про технику. Год, в котором он сломался, из него вынули целиком. Её в этом году нет.

Он не заключённый и не сотрудник. Железо на нём казённое, допуск казённый, и препарат, без которого он не доживёт до конца смены, тоже казённый — его выдают в медслужбе, лично в руки, по подписи. Уйти он не может: уйти означает снять хром, сойти с препарата и вернуться туда, откуда его вынули. Его держат ведомостью — тем же самым способом, каким когда-то держали и сломали отца Новы. В этом городе людей держат одним приёмом, и приём дешёвый.

Мальчика, который хотел металл под кожей, чтобы не умереть, как мать, закатали в металл целиком. Металл не его.

Девятого февраля, в три часа двенадцать минут ночи. Борта ещё нет — есть корпус в ангаре и вторая неделя, которую Гестия сидит на полицейской волне и строит карту коридоров: кто где летает, когда меняются смены, сколько держится окно. Работа скучная, как всякая настоящая.

В эфире звено выходит на адрес. Обычный трафик, четыре голоса, два из них женские. И пятый — низкий, ровный, чуть смазанный шлемом, — перед дверью считает вслух. Раз, два, три, четыре. До десяти. Потом «пошли».

Перед штурмом в этом городе считают все, только считают вниз: три, два, один. Вверх не считает никто, потому что счёт вверх ничего не начинает. Она отметила это и поехала дальше по своей карте.

Полчаса спустя на том же канале, пока звено стояло в оцеплении и канал держали открытым, тот же голос считал снова. Долго, медленно, до ста.

Она не узнала голос — голос за пять лет и одну коррекцию меняется так, что его не узнаёт мать.

Она узнала паузу между «тридцать» и «тридцать один».

Ровно так, тремя годами раньше, она нашла среднюю сестру в ночном эфире. Тем же способом, за те же четыре секунды. Только в тот раз это значило, что сестра жива.

Дальше говорила уже не она, а машина. У Гестии сохранилось шесть секунд записи — не запись даже, а голосовое, отправленное ей в 2072-м: «Я внизу, спускайся. Куртку возьми, холодно». Шесть секунд она держит на трёх носителях и ни разу не слушала подряд дважды. Фильтр, который у неё включён на всём входящем, потому что иначе она не умеет, положил эти шесть секунд рядом с эфиром сам, без команды.

Девяносто четыре процента.

Дальше были одиннадцать дней сверки: расписания, состав звеньев, ведомость медслужбы, трижды перепроверенное чужое имя, которое никто не менял, потому что менять его было некому. Одиннадцать дней она делала то, чего не делала четыре года, — и всё это время не отправила ни одного запроса: она не спрашивала, она слушала. Слушать следа не оставляет.

На двенадцатый день она пошла к сёстрам, села за стол, поела и не сказала ничего.

И ещё одно про эту ночь, а вы в ней уже были. Через час, в четыре часа десять минут, в курилке оптового склада в Кабуки двое риперов, которые видятся раз в год, докурили и разошлись, так и не поняв, о чём спросили друг друга: «А твоя на кушетке вслух не считает?» Ту запись вы читали во второй части, и тогда она была про сестёр.

Одна ночь. Девятое февраля. В три двенадцать счёт нашёл младшую, в четыре десять двое чужих людей чуть не сказали вслух, что это за счёт, и оба решили, что это ерунда.

Что он делает. Он не знает Триаду, не знает её и не узнал бы на улице. Но в апреле он свернул сближение по формально безупречному основанию, а в мае свернул его за сорок одну секунду до того, как это основание появилось, и в рапорте написал то, чего в ту секунду ещё не существовало. Он не лгал. Он не понимал, зачем так сделал.

За это с ним поговорил врач. В деле появилась строка про «эпизод самостоятельного целеполагания вне протокола» и рекомендация усилить наблюдение, а с июня ему подняли дозу — то, что его держит, стало держать плотнее. Третьего такого эпизода ему, скорее всего, не простят: коррекцию пересмотрят заново, и человека, который умеет считать до ста, там больше не будет.

Он платит за чужих людей, которых не помнит, и это единственная цена в этой книге, которую платит не сестра.

Чего не делает она. Она не строит на нём ни одной тактики. Ни разу не подняла борт «под звено два», ни разу не выбрала окно, зная, что в нём он. Правило она ввела себе в феврале и сёстрам не объясняла, потому что объяснять пришлось бы целиком: строить на этом означает его тратить.

Один раз она это правило нарушила, и вы уже видели строчки из журнала вышки — те самые, где между запросом сверки и словами «вне зоны» стоят тридцать четыре минуты. Работа кончилась на одиннадцатой: клиент вышел живым, все трое были на борту, Векс запросил курс. Остальные двадцать три борт ходил по кругу над сектором, жёг топливо и жёг коридор, потому что в ту ночь в эфире работало звено два, а слышно его только внутри этого сектора, на ретрансляторах, которые дальше не добивают.

— Ждала окно, — сказала она сёстрам.

Окно было всё это время.

И правило. То самое, за которое город считает их благородными: не трогай копов и мирных. У него три причины, и все три настоящие. Фортуна держит его, потому что кодекс кочевого клана, в котором она выросла, запрещает бить тех, кто не при оружии, — и она уверена, что правило её. Нова держит его, потому что наёмник, из-за которого город поднимает в воздух психо-отряд, не доживает до пенсии, — «правило не про совесть, правило про арифметику», — и она тоже уверена, что правило её. Балдт держит его, потому что у него дочь в патруле.

Четвёртую причину знает одна младшая, и звучит она в одну строку: в этих бортах летает он.

Мёртвый коп — это поднятый по тревоге психо-отряд. Поднятый психо-отряд — это звено. Звено — это он. Поэтому Гестия единственная из трёх ни разу не обсуждала правило и ни разу не предложила исключения — даже в сентябре, когда исключение стоило им ста девяноста тысяч и Фортуна впервые в жизни сказала «ну один раз-то можно».

— Нельзя, — сказала Гестия. — Это не про копов. Это про то, что будет после копов.

Фортуна услышала рассуждение о последствиях и согласилась. Услышала она ровно то, что было сказано.

Почему она молчит. Не из благородства и даже не из привычки. Она считала. Скажи она — и Фортуна потребует лететь и вынимать, потому что её кодекс не знает другого глагола, а вынуть его нельзя: вынутый он умрёт за трое суток без препарата, и это будет не спасение, а вторая смерть, устроенная своими руками. А Нова не станет кричать. Нова задаст один вопрос, ровным голосом, и от него не будет спасения:

«Он в звене, которое нас ищет. Ты считала, что будет, если мы встретимся?»

Она считала. Ответ у неё с февраля, и именно его она и молчит.

Средняя, впрочем, кое-что заметила. С февраля младшая стала спокойнее, реже лезет к соседу в голове и держит эфир включённым всегда, даже когда работы нет. В июле Нова спросила прямо:

— Ты кого-то слушаешь.

— Я слушаю всех.

Это правда, и возразить нечему. Нова решила, что младшая боится дня, когда борт встретится с психо-отрядом, и сидит на их волне поэтому. Она угадала на девять десятых и промахнулась в единственном, что имеет значение, — и теперь не давит, потому что уверена, что всё поняла. Почти угадать здесь хуже, чем не угадать совсем.

Фортуна не заметила ничего. Она слышит в эфире шум, а не людей, и объясняет всё тем, что младшая не выносит тишины. Это тоже правда и тоже не причина.

Коротко про сентябрь. Есть запись с камеры у входа в мегабашню в Ранчо Коронадо: восемь секунд, плохой ракурс, работа звена по срыву на двадцать девятом этаже. Тяжёлый входит первым. Перед дверью он стоит полторы секунды, и по плечам видно, что он считает. Потом всё кончается быстро, и уже на выходе, когда снимают оцепление, он говорит два слова не по протоколу.

В расшифровке на этом месте стоит «неразборчиво».

Гестия знает, какие это два слова. Она их слышала. Она их сама говорила.

Она пересмотрела запись один раз, закрыла и пошла принимать заявки.

А в четверг пришла к сёстрам первой, села на подоконник боком, чтобы видеть дверь, и ела стоя, и спорила про то, что стоять и есть — два разных процесса. Вернитесь на несколько страниц назад и посмотрите ещё раз на первую страницу этой части. Там есть одна строчка, мимо которой вы прошли: у неё в кармане тихо, на грани слышимости, работает эфир.

Он работает всегда.

4. Почему они летают

Официальное объяснение деловое и скучное: сопровождение — единственная работа, которую можно делать втроём. Одна впереди, вторая стеной, третья держит сеть. Плюс законность: санитарный борт, летящий к клиенту, — нормальная строка в журнале; борт, летящий на устранение, — уже нет.

Это правда, и это не причина. Причину один раз сформулировала Фортуна, и с тех пор её не повторяли:

«Мы те, кто должен был прийти за нами тогда. Никто не прилетел. Значит, летаем мы.»

Поэтому они срываются на вызов быстрее, чем нужно, берут дешевле, чем могли бы, и дважды за год летели без предоплаты — оба раза против собственных правил, оба раза потому, что в заявке было слово «дети».

Есть работы, которые они не берут никогда: против полиции и мирных, сопровождение живого товара, заказы «Тигриных когтей». И всё, что глубже одного квартала в Пасифике: там лежит копия разума Новы, и Нова туда не летает.

И есть то, чего клиент не покупает и что получает Триада. Пока Гестия прикрывает клиента, Гестия читает клиента: сорок минут его открытой связи, имена его начальников, формат его допуска. Правило простое: если клиент врал в заявке — читает. Так за год собраны две трети архива по одному-единственному человеку, который четырнадцать лет назад расписался в графе «согласовано».

Нова знает. Фортуна не знает. Гестия боится дня, когда узнает, потому что Фортуна — единственная из троих, кто всерьёз верит, что они охраняют.

5. Лавка на Урмленд-стрит

В Маленьком Китае, на узком рынке, где лавка стоит напротив стрип-клуба, есть «Эзотерика Мисти»: свечи, благовония, карты, статуя у входа. За домом подвал, в подвале рипер, который тридцать лет никого ни о ком не спрашивает.

Здесь зимой семьдесят четвёртого девять дней прожила семнадцатилетняя девочка со сломанной челюстью, и отсюда она ушла ночью, оставив на прилавке вынутый из-под её ключицы маячок и записку из двух слов: «Не выбрасывай». Маячок до сих пор лежит в жестянке из-под чая, и Мисти никогда его никому не показывала.

Долг за те девять дней не закрыт и не закроется. Деньгами Вик не возьмёт — он и собственные долги брать не умеет. Поэтому платят невидимо: поставщик третий год даёт ему «акционную» цену, которой в городе нет ни у кого, а две попытки Мусорщиков заняться клиникой кончились ничем. Вик догадывается и ни разу об этом не сказал.

Как это выглядит сейчас. Нова в лавку не заходит никогда: её лицо знает рынок. Один раз, в прошлом году, она приехала туда ночью и просидела в машине сорок минут, не выйдя. Фортуна заходит раз в месяц-полтора: покупает свечи — правда покупает и правда жжёт, — пьёт чай и два раза в год просит расклад, каждый раз говоря, что не верит. Мисти знает её как «Фрэн, охрана, работает по ночам». Гестия не заходит; она пишет раз в две-три недели, коротко, без подписи, и Мисти узнаёт её по тому, что после сообщения в лавке сама собой обновляется прошивка терминала.

И одна деталь, которая стоит всех остальных: Мисти ни разу не произнесла её имени вслух. Ни при Джеки, ни при Векторе, ни при ком. Когда ей нужно о ней сказать, она говорит «одна моя знакомая».

Заметку из компьютера в подвале вы уже читали — там, где она была записью врача из подвала, которого никто не назвал, про безымянную пациентку и объяснялась дорогой генетикой. Вот те же строки во второй раз. Разница только в том, что теперь у каждого слова в них есть имя.

Папка без названия. Заметка для себя, не для карты.

Третья за полгода. Опять без фамилии, опять «плачу вперёд», опять капюшон в помещении. […]

Спросил, кто ставил первое железо. Ответила: «Не помню, я была маленькая». Улыбнулась и спросила, сколько я беру за молчание. Я сказал, что молчание у меня бесплатное. Дальше не спрашивал.
Тридцать лет не спрашиваю.

«Третья за полгода» — это одна и та же женщина, пришедшая к нему трижды. «Не помню, я была маленькая» — это про бланк согласия, подписанный над восьмидневным ребёнком. А молчание у него действительно бесплатное — поэтому за него и платят так, чтобы он не заметил.

Он прав дважды. Первый раз — в том, что не спрашивает. Второй — в том, что не хочет знать, когда это кончится.

6. «Есть девочка. У неё мало времени»

Весной Мисти написала семь слов.

Есть девочка. У неё мало времени. Помоги.

Это был первый раз с той зимы, когда она попросила хоть о чём-нибудь. Гестия три года ждала этой просьбы, боясь, что её никогда не будет.

Причин, по которым Мисти выбрала именно их, три. Первая: она с первого дня знает про срок — сама везла эту девочку из клиники и сама давала ей блокаторы. Просьба звучала не «спасите её», а «чтобы не умерла раньше срока»: точная формулировка человека, который всё понимает. Вторая: просить больше некого — Вик врач, а не боец, а у фиксеров есть интерес.

Третья — карты. Мисти не верит, что карты предсказывают, но в мае у неё на эту девочку выпали Башня и Колесо Фортуны — те же две, что три года назад выпали на семнадцатилетнюю со сломанной челюстью. Повтор она восприняла как указание на человека: если у двоих одна и та же карта, значит, одному есть чем помочь другому.

Дальше всё было буднично. Гестия трое суток собирала досье, потом написала сама.

Ви, это Гестия. Есть разговор, и он не для открытых каналов.
Мисти просила присмотреть за тобой — чтобы ты не умерла раньше срока.
Про Джеки мы слышали. Соболезнуем, хоть и не были знакомы.
У нас теперь свой борт. Зовёшь — и мы втроём выпрыгиваем рядом. Как за своей.
500 за вылет и 60 в минуту. Одно правило: не трогай копов и мирных.
— Г.

На вопрос «а тебе это зачем» Гестия ответила так, как отвечает всегда, когда говорит половину правды: коротко и тепло. «Затем, что хоронить тебя я не собираюсь. Взамен — будешь должна». Что именно будет должна, она не назвала: долг работает, пока не назван.

Летели к ней часто, и Нова начала узнавать её по первому слову в канале. А летом Гестия попросила у Ви телеметрию: не деньги, не услугу, не помощь — снимки мозга в динамике и показания того, что у Ви в голове. Ви спросила прямо, зачем.

Гестия врёт умолчанием и почти никогда — словами. Когда её спрашивают в лоб, она отвечает.

«Затем, что если ты выживешь — я узнаю, что из нас могли сделать людей.
А если нет — я узнаю, за сколько это ломается. Хочешь, не давай. Я всё равно прилечу.»

Это самая грязная вещь, которую она делает за всю книгу: использует умирающую женщину как исследование. И одновременно самая человеческая: хоронить её она правда не собирается. Обе правды стоят рядом и не мирятся.

Осенью Гестия закрыла счёт: сказала, что долг погашен, и не взяла денег за три последних вылета. Фортуна решила, что младшая подобрела. Нова поняла сразу и ничего не сказала. Гестия просто досчитала срок.

Чем это кончилось — не в этой книге. Здесь есть ровно столько: три женщины, у которых была работа, прилетали к четвёртой, пока она их звала. Это не спасение и даже не дружба, это счётчик, который включается, когда их ноги касаются земли. Иногда этого хватает, чтобы человек дожил до следующей недели. Больше они не обещали никому и никогда.

7. Четвёртый в проёме

Он так и стоит в проёме — четырнадцать лет, не двигаясь, потому что ему и тогда не нужно было двигаться.

Речь не о нём. Речь о том, что каждая из трёх делает с этой фигурой сегодня: по способу носить её видно всю женщину целиком.

Фортуна носит телом. Ей было тринадцать, она помнит слова и лица: «Доктор Кузнецова, мы просим вас не усложнять», два лица без масок, семь секунд — она может нарисовать их до сих пор. Двоих она нашла в прошлом году, обоих, за одиннадцать дней. На четвёртого у неё нет ничего, кроме гула. Тот же гул издаёт на висении их собственный борт, и Фортуна четыре месяца летала, молчала и выходила первой, до открытия рампы, чтобы не стоять внутри этого звука лишние шесть секунд. Сёстры считают, что это кураж. Однажды на голоэкране во время парада памяти показали крупным планом того, кого город привык считать телохранителем; Фортуна дошла до угла, и её вырвало. «Съел что-то».

Нова носит списком. Ей было девять, она помнит руку — хромированное предплечье, разъём у локтя, — запах озона и горячего металла и то, что мать смотрела ей в глаза и не позвала на помощь. Её ненависть стала бухгалтерией.

Лист, сложенный вчетверо. Носит в кармане куртки. Карандаш

1. — закрыто.
2. — закрыто.
3. —
4. дверь.

Четыре строки: трое вошедших и один, который стоял. Две закрыты рукой старшей. Третья пустая. Четвёртая подписана одним словом. Этого листа не видел никто; Гестия знает, что он существует, и ни разу не пыталась его прочесть.

Гестия носит цифрой. Ей было семь, два дня как. Она помнит красный аварийный свет и гул — и у неё есть сорок шесть секунд лога, которые её учебная дека записала сама, без команды. Четырнадцать лет её ненависть выглядит как работа: ровная, без криков, с папками и ведомостями. Из сорока шести секунд прочитаны три.

Самое важное здесь — то, чего они не знают и никогда не узнают: кто это был. Всю опись улик вы уже видели: силуэт, гул, строчка страховщика и два слова, зачёркнутых чужой рукой на полях чужого отчёта. За четырнадцать лет к ней не прибавилось ничего.

Ненависть без подтверждения страшнее любой другой. Если бы они знали точно, они бы уже пошли и умерли. Неопределённость — единственное, что держит их живыми, и она же медленно сводит их с ума.

И если встреча когда-нибудь случится, она будет такой. Гестия просканирует первой и не найдёт ни одного совпадения с идентификаторами из сорока шести секунд — и не скажет сёстрам. Нова увидит руку и вдруг поймёт, что не уверена: ей было девять, таких предплечий в городе десятки. Фортуна услышит гул, и ей этого хватит; ей всегда хватало.

А он посмотрит сквозь них и спросит про кого-то другого.

Четырнадцать лет ненависти упираются не в бой. Они упираются в равнодушие. Не «он победил» — «он не заметил».

8. Три опоры

Каждая стоит на двух вещах. Первая держит, вторая не даёт упасть, если первая дрогнет.

Фортуна держится тем, что видит сестёр: смотреть, считать, заслонять. Перед каждым отъездом и каждым взлётом она пересчитывает своих вслух — «раз, два, три» — и только потом закрывает двери. Вторая опора — клан и дорога. Убрать первую: ярость перестанет сбрасываться в бой и пойдёт внутрь, потому что клапан, поставленный ей вместо всего остального, открывается только тогда, когда есть кого защищать.

Нова держится сценой. Не славой — доказательством: двадцать лет её держали в графе, и сцена — единственное место, где она не позиция реестра, а причина, по которой тысяча человек стоит и смотрит. Вторая опора — четыре строки карандашом. Убрать первую: она перестанет быть уверена, что она оригинал, а не копия из Пасифики, и тогда её возьмёт то, что не берёт сестёр.

Гестия держится тем, что обе сестры живы и в поле связи. Каждый день, каждая. Вторая опора — следующая бумага. Убрать первую: она останется одна с соседом в голове и без единой причины ему не открывать. Это самый короткий путь к катастрофе во всей их истории.

Ни одна из трёх не держится на себе. Медицинскую сторону этого вы уже знаете; практическая сторона короче и хуже: их устойчивость — не свойство характера и не подарок природы, а конструкция из трёх человек, и любая её часть вынимается одним выстрелом.

Своего слова для бездны у них нет. У них есть счёт. Мать считала вслух, когда детям ставили импланты, брали пробы, надевали шлем: пока я считаю, ничего не кончилось. Из этой привычки выросли три взрослые женщины. Фортуна считает шаги. Нова считает убитых — не как трофей, а чтобы не сбиться. Гестия считает задержку в миллисекундах.

Когда любая из трёх начинает считать вслух — ей страшно. Это единственное правило Триады, которое не обсуждается: если кто-то начал считать, остальные бросают всё. Работу, клиента, деньги, эфир.

Носителей этой привычки, впрочем, четверо. Четвёртый носит её, не зная, откуда она у него, считает вслух перед чужими дверями в чёрной броне и ни разу в жизни не слышал фамилии Кузнецовых. Единственное, что та женщина сумела передать наружу, и единственное, чего у неё потом не смогли отнять, — это привычка считать.

А состояние, когда одна из них перестаёт спать, они называют «край». Спрашивают друг друга не «как ты», а «далеко до края?». Ответов принято два: «далеко» и «не спрашивай».

Слова «бездна» и «тонкий лёд» — ваши, не их. Сёстры никогда не говорят о себе красиво.

9. Три сцены, в которых виден край

Дальше три коротких истории. В первой вам будет за них стыдно, во второй больно, в третьей страшно.

«Оглавление»

Март прошлого года, Западный округ, служебная квартира на четвёртом этаже. Хозяйке пятьдесят три, зовут её Эстер Вейл, она работает в муниципальной опеке, ходит к парикмахеру раз в месяц и живёт одна. Тринадцать лет назад она была социальным координатором программы размещения: женщина в сером пальто, которая привозила каждой из трёх девочек коробку конфет и ни разу не сняла перчаток.

Они держали её в собственной кухне шесть часов.

Её не били. Фортуна сидела напротив и считала вслух. Нова стояла за спиной. Гестия задавала вопросы по списку — двести одиннадцать вопросов, подряд, по бумаге, как аудитор на проверке. Вейл плакала на сороковом и на сто девяностом. Она помнила не всё; то, что помнила, рассказала.

В какой-то момент она сказала:

— Я думала, вам там будет лучше, чем в интернате.

И это была правда. Она действительно так думала и действительно гордилась тем, что за все годы ни одна позиция не была потеряна по причине голода.

Её не тронули. Уходя, Гестия сформулировала то, что с тех пор считается у них законом:

— Мы не убиваем оглавление.

Стыдно вам должно быть не за то, что они это сделали. Стыдно — за то, что они сделали это хорошо: спокойно, методично, шесть часов, по бумаге. Ровно так, как когда-то делали с ними.

«Эй, сосед»

Май этого года, Арройо, лестничная клетка. Эту историю город знает и считает милой: женщина, которая проходит сквозь несущую стену, вместо мордобоя написала про соседа злую песню. В городской версии не хватает одной ночи.

Сосед за стеной три месяца стучал в стену, писал жалобы и один раз сказал в лифте: «Понаехали».

Фортуна вышла на площадку, чтобы решить вопрос. Взялась за его дверную ручку — и замерла, потому что вежливый стук в дверь единственный звук в мире, который выключает её целиком, а она собиралась постучать сама. Она вернулась к себе, села на пол в коридоре и просидела там до утра.

Потом написала про соседа злую весёлую песню: «Эй, сосед! Музыка слишком громка?.. я никогда никуда не съеду». Её крутят в эфире, под неё пляшут в клубе, и это единственная вещь Триады, в которой нет ни слова про программу, номера и ночь.

Больно должно быть от диспропорции. Женщина, которая в одиночку останавливает штурмовую группу, не может постучать в дверь к соседу.

«Девять секунд»

Четыре часа семь минут ночи, ноябрь прошлого года, квартира Гестии. Про эту ночь вы знаете цифры: девять секунд, просевшая сеть, сгоревшая дека, три прочитанные секунды из сорока шести, кровь до утра. Цифры — это всё, что она согласилась записать.

Вот то, чего она не записала.

Она утверждает, что эти девять секунд сосед говорил с ней голосом матери и произнёс то, чего мать сказать не могла. Она не повторила эти слова ни в тетради, ни вслух, ни сёстрам. В феврале попробовала ещё раз — не вышло ничего, и это испугало её сильнее, чем первый раз.

Тетрадь, к слову, вы тоже уже видели — издалека, чужими глазами, под названием «журнал профилактики деки». Три графы: дата, длительность, чем кончилось. Сорок одна строка за два с половиной года. Самая длинная — девять секунд, ноябрь. Самая короткая — прочерк и одно слово: «тишина».

После февраля она ввела себе правило: не чаще раза в квартал и только когда обе сестры в поле связи. Нове объяснила это как страховку по технике; Нова не поверила и не стала спорить. Правило честнее объяснения: ей нужны не сёстры на линии, ей нужно опорное место, за которое держится то, что в ней вырастили. Она единственная из трёх понимает это медицинским языком.

10. Что прибавилось к трём молчаниям

Три тайны вы знаете: сорок шесть секунд и сосед, копия разума и личный список, деньги от одного из подписантов. Теперь — то, что легло сверху за последний год, потому что тайны не лежат смирно, они прирастают.

У Гестии прибавилось три строки. Первая: в январе у понтона не вынырнул человек, и обе сестры знают, чьих это рук дело, и ни одна не сказала этого глаголом. Вторая — мелочь, которая стоит всего остального: в ночь на девятое марта на скрытую частоту, где два года подряд не отвечал никто, пришёл отклик. Три щелчка, пауза, три щелчка. Живой человек, эхо собственного передатчика или чужая программа — неизвестно. Она не показала его ни Нове, ни Фортуне. Седьмой месяц.

Третья по порядку стоит между этими двумя, а по весу — впереди обеих: девятого февраля, в три часа двенадцать минут ночи. Мальчик из мастерской на минус-втором жив, ходит в чёрной броне, считает вслух перед дверью и не помнит ни её, ни года, в котором она была. Восьмой месяц она слушает его в эфире и молчит. Считайте сами, сколько это раз в неделю.

Разница между этой строкой и остальными вот в чём. Все прочие тайны в этой книге можно когда-нибудь рассказать: они про то, что было. Эту рассказать нельзя, потому что она про то, что есть, и любой разговор о ней кончается вопросом «и что мы будем с этим делать», на который ответа нет.

У Новы прибавилась строка из трофейного реестра аукциона: «лот 7, ж, 16, не выкуплен — уценка». Это она, семь лет назад, в притоне брейнданса. Всю жизнь она считала, что вырвалась; из бумаги следует, что её просто не взяли по цене. Эту строку Гестия нашла сама, через три месяца, и тоже промолчала: две сестры знают одну и ту же строчку и обе делают вид, что не знают.

У Фортуны не прибавилось ничего, и это хуже всех прибавлений. Восемнадцатый месяц подряд одно и то же: деньги, имя, ещё имя. Она говорит себе, что это разведка, и с каждым месяцем говорит громче.

Если любая из тайн вскроется не вовремя, бьёт она не по той, кто её носила, а по опоре, на которой стоят все. Фортуна сорвётся, и её ярость уходит наружу — внутрь она не умеет. Нова не покажет ничего, и это будет хуже всего. Гестия, оставшись одна, откроет соседу дверь, потому что больше некому будет сказать ей «не надо».

Вынь одну — рвётся всё. Это не драматургия, это конструкция.

11. «А что мы будем делать в тот день, когда мстить будет некому?»

Мстить им некому руками. Заказчики — это подписи: одиннадцать под четырьмя документами, из них разобраны девять. Исполнители были без бирок и без лиц, а у оперативников таких программ стоят протоколы ликвидации: взятому живым и оглушённому через некоторое время разрывает голову. Сёстры дважды брали человека из этой цепочки живым — оба раза он умирал раньше, чем начинал говорить. Поэтому месть Триады — не резня, а работа архивиста: бумага, ведомость, чужой допуск, посредник, копия копии, десять эдди с каждой минуты чужого страха. Такая работа не кончается никогда: всегда есть следующая бумага, и это идеальный способ не жить.

Четырнадцатого марта они приходят на крышу над мастерской — каждый год, около четырёх утра, к ржавой трубе ограждения, на которой два года назад смешали кровь с порезанных ладоней. Шрам на левой ладони одинаковый у всех трёх. Фортуна привозит еду и термос, Нова приходит последней, а Гестия приезжает раньше всех и сидит с эфиром в ухе, чтобы на крыше не было тихо.

В этом году Нова повторила вопрос, который задала однажды и который год никто не трогал.

— А что мы будем делать в тот день, когда мстить будет некому?

Фортуна ответила сразу, потому что у неё на всё есть ответ:

— Поедем. Куда-нибудь. Море посмотрим. Ты видела море? Я видела один раз, издалека, оно было серое.

— Я не спрашиваю «куда», — сказала Нова. — Я спрашиваю «кем». Когда последний в списке ляжет — мы всё ещё будем сёстрами? Или мы будем три бабы, которые двадцать лет занимались одним и тем же и больше ничего не умеют.

Она не повышает голос никогда, и от этого всегда хуже.

Гестия смотрела в сторону и ответила по своей привычке — точно и мимо:

— В пределах ближайших двух лет вопрос неактуален. По темпу сверки — четыре имени в год, из них два закрываются естественным путём.

— Вот за это я тебя и люблю, младшая, — сказала Фортуна. — Ты умеешь ответить так, чтобы всем стало хуже.

— Я отвечаю на заданный вопрос.

— Ты отвечаешь на другой.

Дальше они молчали до рассвета.

Читатель видит то, чего не видели две из трёх. Гестия ушла от ответа не из вредности: она знает, что тот день не наступит. Список не кончится ни через два года, ни через двадцать. Она сидела на крыше, слушала, как старшая рассказывает про серое море, и считала миллисекунды, потому что ей было страшно.

12. Дороги дальше нет

Сначала — чужой разговор, который Нова услышала в баре в конце сентября и пересказала сёстрам как анекдот.

— …да говорят тебе, у них под башней хранилище стоит. Души там лежат. Микоси называется.
— Кто лежит?
— Богатые. Кто заплатил. Лежат и ждут.
— Чего ждут-то?
— Тела. Байка это, не бери в голову. Кто тебе такое подтвердит.

В городе таких баек сто. Эту они даже не обсуждали.

Ночь на десятое октября, ангар «ноль-один», Бесплодные земли. Нове накануне исполнилось двадцать четыре. Фортуна сделала мясо на решётке, Векс поставил под борт два ящика вместо стола и ушёл к своим. Пахло соляркой, дымом и апельсиновым обезжиривателем, которым клан протирает всё подряд.

Гестия принесла папку — как приносит каждый месяц.

— Третий, — сказала она. — Главный научный администратор линии. Подпись номер три.

— Я помню, — сказала Фортуна. — Он умер в семьдесят четвёртом. Ты говорила.

— Я говорила не всё.

Она поставила кружку и стала объяснять, как объясняет всегда, когда ей страшно: ровно, по пунктам, глядя чуть мимо.

— В семьдесят первом, уже уйдя из отдела, он через подставное лицо купил контракт «Сохрани свою душу». Снимок его личности сняли до смерти. Он лежит в хранилище под башней как имущество корпорации, потому что по контракту он больше не человек, а актив. Его нельзя найти, нельзя допросить и нельзя убить. К нему можно только прийти.

Тишина в ангаре была такая, что стало слышно, как остывает решётка.

— Сколько ты это знаешь? — спросила Нова.

— С семьдесят пятого.

— Сколько?

— Два с половиной года.

Фортуна встала. Она не крикнула — она просто встала и пошла к воротам, и все трое понимали, что если она сейчас выйдет, то вернётся через неделю и вернётся не вся.

— Останься, — сказала Нова. — Пожалуйста.

За всю свою жизнь она произнесла это слово один раз. Вот этот.

Фортуна остановилась в проёме, спиной к ним, и стояла там, заслоняя свет из Пустошей, — и ни одна из троих не сказала вслух, на что это было похоже.

— Почему ты молчала, — сказала она наконец. Не вопросом.

— Потому что список — это ты. И она. Я считала, что если вынуть его, вы обе перестанете быть.

— А ты что, не в списке?

— Я в архиве, — сказала Гестия. — Это другое.

Она села на пол, у стойки шасси, и добавила то, ради чего эта сцена вообще написана, — тихо, без всякого выражения:

— Дороги дальше нет. Из одиннадцати подписей мы разобрали девять. Пятеро умерли сами, один исчез, трое живы и сидят на виду, две строки не читаются вообще. И один из тех пятерых умер не до конца — тот самый, третий, который подписывал за весь научный блок. Он лежит там, куда мы не войдём никогда. Я вожу нас по кругу второй год и каждый месяц приношу вам бумажки, чтобы вы могли утром вставать.

Нова долго молчала, а потом сказала единственное, что было страшнее самого признания:

— Значит, тот день уже был. Мы просто его не заметили.

Дальше было так. Фортуна вернулась, села на ящик и спросила: «Что ты ещё знаешь такого?» Гестия ответила честно: «Много. Спроси конкретно — отвечу».

И никто не спросил.

Потому что у каждой из двух других есть своё, и обе это знают про себя, и ни одна не готова получить встречный вопрос.

Под утро Гестия начала считать вслух — «сорок, сорок два, сорок один», — и обе бросили всё, как положено по единственному правилу, которое у них не обсуждается. Они просто сели рядом на бетон, по обе стороны от младшей, и сидели так, пока не рассвело.

Фортуна перед выездом пересчитала своих: раз, два, три.

Никто не поправил её и не пошутил. Это был очень длинный счёт.

13. Дальше — писание о будущем

На этом книга кончается, а история — нет, и вам не отдадут развязку. Осталось четыре вещи, каждая из которых сама по себе ничего не значит.

Первая. Мисти сказала Гестии одну фразу и потом жалела: «У вас с ней одна карта. Я не знаю, это значит „вместе“ или „вместо“».

Вторая. Гестия третий год гоняет честный расчёт по своим же данным. В этом году модель начала выдавать неприятное: на любом сценарии, где Триада входит в здание класса «башня», её собственная строка выживания — ноль целых. Не «мало». Ноль. Она четырежды проверила входные данные, нашла две ошибки, исправила — ноль не сдвинулся. Сёстрам расчёт она не показала: вместо этого переписала распоряжения по счетам, продублировала архив в точке, о которой не знает никто, и трижды за весну попросила клан посчитать грузоподъёмность борта «на десять человек с железом», ни разу не объяснив зачем.

Третья. С прошлой осени у Новы лежит вещь без названия: два куплета и припев, третьего куплета нет. Куплеты — про то, как трое идут вверх по зданию. Из припева она поёт вслух только первую строку: «Мы не спрашивали, кто нас придумал». Третий куплет не пишется год, и Нова объясняет это усталостью. Фортуна однажды сказала Гестии: «Она не может дописать, потому что не знает, сколько нас останется в конце».

Четвёртая. С февраля Фортуна носит в кармане куртки сложенный вчетверо лист: кому что отдать, где похоронить — нигде, сжечь с машиной, как у кочевников, — и одну строку про Векса, которую она сама называет глупостью и которую восьмой месяц не вычёркивает.

Город рассказывает про них две истории сразу, и обе — про верх. В одной три женщины поднимаются по этажам чужой башни, и вниз спускается одна. В другой они приходят туда не одни и успевают. Ни одна не подтверждена никем, кроме тех, кто любит рассказывать. На доске в «Посмертии» коктейля «Триада» по-прежнему нет.

Что из этого правда, вы узнаете не здесь. Дальше — писание о будущем, и оно ничего не доказывает: две версии, одна недописанная песня, один расчёт с нулём в строке и сложенный вчетверо лист.

Но одну вещь вы теперь знаете точно, и она хуже любого финала. Вы знаете про номера, про ночь, про смету, про сорок шесть секунд, про копию разума в Пасифике и про деньги, которые старшая берёт у человека из списка. Вы знаете, что месть невыполнима, и знаете, кто из трёх узнал об этом последней.

Вы знаете про этих троих больше, чем каждая из них знает про двух других.

И если захотите проверить, насколько это тяжело, — вернитесь к самому началу, к первой главе, где всё было блестяще, и найдите там человека, который один раз услышал, как рыжая сказала в пустоту короткое слово на «о», похожее на имя. Он повторяет его по-разному и до сих пор не знает, что оно значит.

Настоящее название борта.

Вы теперь знаете и это.